Крылатые люди
Шрифт:
В конце концов, обойдя весь цех, он ощутил в себе некое подобие зависти к этим людям, со всей очевидностью сознающим важность создаваемого их умелыми руками.
Стапель сборки центральной части корабля — центроплана представлял собой трехэтажное ферменное сооружение на массивном бетонном основании. В одном из таких стапелей рабочие с помощью центрирующих штифтов и зажимов укрепляли точно на свои места все элементы будущего каркаса. Потом на готовый каркас «наживлялись» отштампованные до нужной кривизны и выпуклости, плотно прилегающие один к другому листы дюралевой обшивки.
Когда началась клепка, в цехе раздался такой отчаянный визг электродрелей, такой грохот пневмомолотков по резонирующему металлу, что и привычному к шуму авиатору захотелось заткнуть уши.
А люди на стапелях сверлами по копиру ловко пронзали металл под заклепки. За сверлильщиками шли клепальщики, в таких же заплатанных, вылинявших комбинезонах, в беретах, с молотками и поддержками в руках, и на месте пунктира из отверстий возникал пунктир чечевицеобразных заклепочных головок. Георгий присмотрелся к лицам на всех этажах стапеля и заметил, что здесь работают женщины и подростки…
Но почувствовал Георгий себя нужным и почти счастливым только в последних числах июля, когда среди бела дня прозвучал сигнал боевой тревоги и 412-й полк построился у своих кораблей, прямо против сборочного цеха, на бетонке.
Штурман полка прилагал все старания, чтобы не пропустить ни единого слова в речи только что прибывшего командира 81-й дивизии Героя Советского Союза генерал-майора Водопьянова. Заметно было, что слишком новый мундир еще сковывает всего несколько дней назад произведенного генерала. И хоть комдив налегал на зычный голос, ему не удавалось одолеть ни смущения, ни мучительной жары.
Но вот Михаил Васильевич сказал, что Верховный главнокомандующий на днях поручил ему принять руководство стратегической дивизией, таким образом возложив и на 412-й полк задачу исключительной важности.
Строй всколыхнулся волной радостного одобрения.
"Вот он перед нами, знаменитый Водопьянов! — думал тогда Георгий. — Теперь уж скоро… А то, право, затянулось наше формирование так, что от стыда перед рабочими людьми хоть «дезертируй» на фронт с первым проходящим пехотным эшелоном!"
Все звучало в речи комдива безграничной верой в произносимые слова, но штурман ощутил в себе досадливое нетерпение: "Ай, Михаил Васильевич, если б ты знал, как давно мы горим желанием действовать! Нужно ли в огонь плескать бензину?!"
И Водопьянов будто уловил это настроение, перешел к кульминации.
— …Вчера и сегодня я знакомился с вашим и соседним полками. Нашел их готовыми через несколько дней выполнить любую задачу. С радостью доложил об этом Верховному командованию и получил для нас конкретную цель. Действовать будем стремительно и в самое короткое время нанесем сокрушительный удар возмездия по врагу! Надеюсь, что в вашем лице я вижу достойных этой задачи смельчаков! Я лично, если понадобится, готов умереть за Родину, не дрогнув!..
Строй прогрохотал в ответ троекратным «ура». Затем последовала команда разойтись для продолжения работ на самолетах.
— Порох! — взглянул на своего друга, комэска Александра Курбана, Молчанов, когда они подошли к бочке с песком покурить.
— Фью! — присвистнул Курбан, сворачивая самокрутку. — Поймешь, почему этот горячий человек так стремился к Северному полюсу… Вот так, штурман, готовь маршрут! Только вопрос, куда?
— Знаешь, комэск, — потеплел Молчанов, — давно сверлит голову мысль о Берлине… И даже слова из песенки времен гражданской войны так и просятся на язык: "Даешь Варшаву, дай Берлин…"
В самом деле, потребовалось еще десять дней и ночей, чтобы закончить подготовку ТБ-седьмых к боевому полету. И вот все пристрелки оружия в тире, трудоемкие и канительные снятия девиации компасов, бесчисленные гонки и отладки дизелей, контрольные и приемо-сдаточные испытательные полеты — все осталось позади. Настал наконец солнечный день девятого августа сорок первого года. Вторая эскадрилья комэска Курбана приготовилась к старту.
Начальный этап маршрута предусматривал короткую остановку на аэродроме в Пушкине под Ленинградом. Далее маршрут пока был неизвестен.
Когда усаживались в самолет, кто-то обронил фразу, будто из Москвы эвакуируют все заводы в глубокий тыл. У многих в Москве остались семьи. На борту сразу притихли. Каждому захотелось хоть на минуту повидаться с близкими… Ведь на войне как на войне…
Только Курбан, весельчак Курбан, уже при запущенных дизелях, срываясь с деланной строгости, давал последние указания стрелку-радисту:
— Ты у меня прежде всего следи за воздухом, потом все остальное… Ты кто?
— Стрелок-радист.
— То-то!.. В первую очередь — стрелок, а потом — радист. Упустишь противника — пеняй на себя!
…"Оторвались!"
Сколько бы вы ни летали — первый раз в жизни или каждый день вот уже четверть века, — все равно, отрываясь от земли, вы проговорите это слово хотя бы про себя.
"Отор-ва-лись!" — тявкнула последней амортизационная стойка шасси и повисла между небом и землей.
Деловитые, как всегда, механики — на своих местах, в центроплане. Старший уставился на приборы. Георгий посмотрел вперед, увидел в остекленной штурманской кабине спину молодого штурмана, только что прибывшего в полк из академии. При такой отличной погоде, при слабом ветре на заданной высоте полета в 500 метров нужно только поточней держать компасный курс с поправкой на девиацию и склонение и «топать» пару часов, не заботясь особенно о детальной ориентировке. В этом смысле полет не представлял трудности. Последнюю ночь Георгию пришлось много работать, готовя полетные карты, и он уже мечтал о том, как великолепно сейчас подремлет.
В воздухе болтало, но ведомые корабли старательно выдерживали дистанцию и интервал, эскадрилья шла слитным строем. Комэск Александр Курбан и второй летчик Арсен Чурилин сидели у себя "на втором этаже" друг за другом, освещенные солнцем. Курбан был в самом лучшем расположении духа. По-видимому, на всех кораблях все было в порядке, так что комэск то и дело поднимал руку в перчатке с торчащим вверх большим пальцем и при этом, поглядывая в стороны ведомых — то влево, то вправо, — дарил им свои «голливудские» улыбки. Однако из этой мимики штурман Молчанов заключил, что радиосвязи между кораблями нет…
Все же погода была на редкость хороша, и в этом прозрачном воздухе даже такой старинный метод общения между командирами кораблей не навеивал опасения за исход полета к аэродрому в Пушкине. Пристроившись на моторных чехлах, Молчанов вскоре заснул.
Вдруг он почувствовал, что его будят. Приоткрыв глаза, увидел веснушчатого парня с выгоревшими бровями — третьего механика, успевшего закоптиться у дизелей.
— Товарищ майор, вас просит к себе командир.
— А что там?
— Не знаю… Там карту крутят перед носом. Молчанов, однако, заподозрил, что Курбан вздумал его разыграть; трудно было поверить, что экипаж заблудился, летя в ясную погоду. Но выражение "крутят карту перед носом" в авиации, очевидно, еще от первого перелета Петербург — Москва стало синонимом потери ориентировки. Георгий поднялся к Курбану, тронул его снизу через люк за ногу, сказал нарочито по форме: