Чтение онлайн

В двенадцатом часу мичман Скарятин прискакал на Екатерининскую пристань, главное артиллерийское депо, где я тогда находился, и передал мне ужасную весть о ране адмирала, прибавив, что он требует меня к себе. Тотчас же бросившись на катер, я поехал к доковым воротам, откуда, поднявшись к мосту, узнал, что адмирала перенесли в госпиталь. Мгновенно явившись к носилкам, которые были поставлены в одной из комнат госпиталя, я с рыданиями бросился к нему. Узнав меня, он повторял: «Не плачьте, Попов», и старался меня утешить, говоря: «Рана моя не так опасна. Бог милостив, я ещё переживу поражение англичан». Несмотря на усилия перенести боль хладнокровно, страшные мучения от раны заставляли его часто вскрикивать. Подозвав доктора Павловского, он просил его облегчить боль желудка; несколько ложек горячего чая успокоили его; взяв меня обеими руками за голову, он произнёс: «Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна». Потом, повременив, он продолжал: «Благослови, господи, Россию и государя, спаси Севастополь и флот». Через несколько минут вбежал в комнату контр-адмирал Истомин, за которым он также посылал. Успокоив Владимира Алексеевича относительно хода дел на бастионе, Истомин выразил надежду, что рана не смертельна. «Нет, туда, туда, к Михаилу Петровичу» — был его ответ. Попросив благословения Владимира Алексеевича и получив его, Истомин бросился ему на шею и, расплаканный, побежал на бастион. Услышав от докторов приговор немедленной смерти, я спешил предложить Владимиру Алексеевичу причаститься святых тайн, но он отвечал, что уже исполнил долг христианина на перевязочном пункте. Желая напомнить ему перед смертью о его супруге и опасаясь, чтобы вопрос не обнаружил ему последних минут жизни, я спросил его, не хочет ли он, чтобы послать в Николаев курьера к ней, чтобы она приехала. Тотчас поняв настоящую цель моего вопроса, он пожал мне руку и сказал: «Неужели вы меня не знаете, смерть для меня не страшна; я не из тех людей, от которых надо скрывать её. Передайте моё благословение жене и детям. Кланяйтесь князю и скажите генерал-адмиралу, что у меня остаются дети». Доктор Павловский, не решаясь прямо дать ему капли для успокоения желудка, предложил выпить ещё несколько ложек чаю с тем, чтобы с чаем дать ему капли; догадавшись об этом извинительном обмане, он сказал: «Напрасно вы это делаете, доктор; я не ребёнок и не боюсь смерти. Говорите прямо, что надо делать, чтобы провести несколько спокойных минут». Приняв лекарство, он успокоился, благословил меня и как будто задремал; в это время пришёл лейтенант Львов с известием, что английские батареи сбиты, остались только два орудия: я не хотел беспокоить Владимира Алексеевича, но, он, услышав шум за дверью, спросил меня: «Что там такое?» Я рассказал ему; в ответ на это, собрав последние силы, он произнёс «Ура! Ура!», потом забылся,

чтобы не пробуждаться более. Через несколько минут его не стало...

Общее отчаяние, общие слёзы сопровождали его в могилу; узнав о его кончине, раненые, презирая собственные страдания, плакали, потеряв любимого начальника. Смотритель госпиталя майор Комаровский, всё время почти от него не отходивший, старший доктор г. Павловский, человек двое гребцов его гички и я — вот свидетели последних минут адмирала.

Носилки, на которых покоился отошедший в вечность, были тихо подняты мною и гребцами; мы понесли его в Михайловскую церковь.

По выходе из госпиталя нас окружили несколько юнкеров нашей школы; они вместе со мною донесли прах адмирала до церкви, не уступая никому этой чести.

Вместо единодушного неумолкаемого «ура», которым постоянно везде встречали Владимира Алексеевича в последнее время в Севастополе, теперь попадавшиеся нам узнавали о его смерти со слезами и рыданиями. На том месте, где был убит генерал-адъютант Владимир Алексеевич Корнилов, сложен крест из неприятельских бомб и ядер...

Покровский Михаил Николаевич (1968—1932) — талантливый русский историк, ученик знаменитого В.О. Ключевского. Как и некоторые другие русские интеллигенты начала XX века, он поддался русофобии Маркса, а потом и Ленина и сделался главнейшим исказителем истории России, видя в ней лишь «проклятое прошлое». Был официальным руководителем исторической науки в СССР, его русофобские взгляды надолго пережили своего создателя, живучи они и по сей день. Оценка его Крымской воины столь же не верна, сколь и характерна для 20-х — 30-х годов.

Быстрый рост русской промышленности стал обгонять рост нашего внутреннего рынка. Так как у крепостного крестьянина барин отбирал всё «лишнее», то этот крестьянин был в сущности нищим. Какой же это был покупатель? Покупателем произведений русских фабрик было главным образом городское население, но оно росло чрезвычайно туго благодаря тому же крепостному праву, привязывавшему крестьянина к деревне. Городское население России в XVIII в. составляло только 4% всего населения, в первой половине XIX в. — немного более 6%. Простым выходом было бы опять-таки освобождение крестьян. Избавленный от барской эксплуатации, располагая своим заработком, крестьянин сразу превращался в «покупателя», — история русской промышленности после 1861 г. это и доказала. Но помещики и торговый капитал не хотели ещё расставаться со своей жертвой. Цены на хлеб в то время перестали подниматься, помещик и купец, глядя на высокую заработную плату тогдашнего русского рабочего (получавшего действительно больше, чем германский рабочий тех дней), боялись, что эта заработная плата чересчур уменьшит их барыши. Им и в голову не приходило, что высокая заработная плата в России — опять-таки результат того же крепостного права: большая часть наёмных рабочих были отпущенные по оброку крепостные, и в их заработной плате, кроме денег на их собственное содержание, заключался ещё оброк, который они должны были заплатить своему барину. Фабрикант был в этом случае умнее и расчётливее своих предшественников по эксплуатации трудящегося человека, умнее купца и помещика. Фабрикант не боялся вольнонаёмного рабочего, несмотря на его дороговизну. Уже в 1825 г. половина рабочих на наших фабриках были вольнонаёмные. В 30-х годах фабрикант стал освобождать на волю и своих крепостных работников, и в 40-х годах большая половина этих так называемых «посессионных» мастеровых стала свободна. Но помещик не мог расстаться со своими страхами, и нужно было, чтобы история прижала его к стене.

Пока существовало крепостное право, внутренний рынок расшириться не мог: оставалось искать внешних. Прежде многим казалось, что империя Николая I, «Николая Палкина», с её огромной армией, казармами, шпицрутенами, рекрутчиной, преклонением перед военным мундиром, господством военщины везде и всюду, — что эта империя есть такая противоположность буржуазии, какую можно только придумать. На самом деле казарма была необходимым дополнением к фабрике: Николай Палкин «вооружённою рукою пролагал российской торговле новые пути на Востоке», по свидетельству государственного совета этого царя. Вот для чего вся Россия была затянута в военный мундир! И недаром Николай с одинаковым усердием устраивал смотры своим солдатам и мануфактурные выставки русских товаров, открывал кадетские корпуса и технологические институты, ездил на манёвры и на Нижегородскую ярмарку. Сначала дело у него шло успешно: две его первых войны, с Персией и Турцией, кончились победами и таким миром, который широко открывал границы этих обеих отсталых стран русским товарам. Персидским рынком удалось совсем овладеть: русский фабрикант там царил, русский червонец был ходячей монетой, русские торговые обычаи — образцом; иностранцы — англичане, немцы — на каждом шагу слышали: «так делают русские, так принято в торговле с Россией».

Уже и это иностранцам — на первом месте тем же англичанам — не могло быть приятно. Закрытие границ самой Россией для большей части английских товаров должно было раздражать англичан ещё более. А когда русские, не довольствуясь Турцией и Персией, стали пробираться в Среднюю Азию и Афганистан, к границам Индии, англичане совсем забеспокоились, и в воздухе запахло войной. Так как Николай действовал грубо и резко, не скрывал своих завоевательных планов, — явно было, что Россия собирается монополизировать (сделать своей исключительной собственностью) восточные рынки для своей промышленности, — то англичанам нетрудно было найти союзников. В восточной торговле вместе с ними были, например, заинтересованы и французы. К тому же и торговый капитал не прочь был воспользоваться услугами «потрясающей Стамбул и Тегеран десницы», как льстиво говорилось по адресу Николая I в одной купеческой речи. Торговля хлебом дунайских стран — Венгрии, Молдавии, Валахии — через румынские порты Нижнего Дуная — Браилов и Галац — стесняла, видите ли, хлебную торговлю Одессы и Таганрога, делала ей конкуренцию. Этого никак нельзя было допустить, нужно было зажать в кулак и Нижний Дунай. Николай ходил в 1849 г. в Венгрию под предлогом усмирения тамошней революции, но не мог там остаться. А в 1853 г. русские войска заняли Молдавию и Валахию (теперешнюю Румынию). Это послужило поводом к войне с Турцией и перекинуло в лагерь противников России Австрию, заинтересованную в свободе дунайской торговли.

Турецкая война пошла сначала для Николая успешно: русский черноморский флот уничтожил турецкий флот при Синопе, русская армия перешла через Дунай. Николай мечтал о захвате Константинополя. Русский торговый и промышленный капитал, в союзе, готовились стать хозяевами всего Востока. Этого, конечно, ни Англия, ни Франция, ни Австрия стерпеть не могли. Английский и французский флоты вошли в Чёрное море, Австрия мобилизовала свою армию, Николай объявил войну англичанам и французам, но не решился сделать того же и по отношению к Австрии, — та осталась на положении «вооружённого нейтралитета». Тем не менее военные действия русской армии за Дунаем должны были прекратиться: имея австрийцев в тылу, идти вперёд было опасно. На море русский флот должен был везде отступить перед англо-французским, который был несравненно сильнее и лучше русского (был большею частью паровой, наш — парусный). Англичане и французы высадились на русских берегах в Крыму и после одиннадцатимесячной осады взяли Севастополь, главную русскую военную гавань на Чёрном море, стоянку черноморского флота, который был при этом весь потоплен.

Николай не перенёс неудачи и отравился, а его сын и наследник Александр II должен был заключить мир (Парижский, в 1856 г.), по которому Россия потеряла право держать флот на Чёрном море. Русский капитализм должен был отказаться от надежды стать хозяином в Турции. Поиски внешнего рынка кончились крахом: приходилось волей-неволей расширить внутренний.

История британской армии насчитывает несколько сражений, которые можно было бы назвать «солдатскими битвами». Коротко говоря, это выражение употребляется в случае, когда солдаты обнаруживают, что остались без командира и воюют в одиночку или небольшими группами без всякого руководства «сверху». Инкерман, несмотря на наличие общего командования дивизиями и бригадами, был именно «солдатской битвой».

Вдохновлённое бравыми депешами Рассела в «Таймсе», английское общество после битвы при Альме было твёрдо уверено в том, что война безусловно выиграна. Русские тогда были атакованы на великолепной оборонительной позиции и вынуждены были спасаться бегством с командных высот. Они отступали в беспорядке и спешке, оставляя имущество и оружие, в Севастопольский порт. Казалось бы, оставалось только проломить оборону, захватить город и закончить войну.

Подобный взгляд на дело очень существенно недооценивал силу русской армии. Артиллерия её была одной из лучших в тогдашней Европе, а пехота, несмотря на плохое вооружение и неуклюжее развёртывание плотно сомкнутых колонн, была очень многочисленной. Имела место и явная недооценка русского командования. В лице Тотлебена русские имели гения фортификации, а Меншиков, несмотря на все допущенные им ошибки, тоже не собирался пассивно сидеть в обороне. Мастер оборонительного боя всегда стремится одержать верх над атакующими и в свою очередь перейти в атаку, когда собственное преимущество в силе или выявленные слабые стороны позиции противника позволят ему это. Перед рассветом 5 ноября под прикрытием темноты, тумана и колокольного звона церквей русские именно так и поступили.