Чтение онлайн

В 1984 году в своей парадной на проспекте Блюхера из обреза был застрелен известный тогда борец Борис Федоров. Предварительно убийца вывернул в подъезде лампочку: скорее всего, жертва знала стрелка в лицо. Федоров общался и с Кумариным, и с Малышевым, и с Васильевым. По воспоминаниям знакомых, он отличался удивительной физической силой и столь же удивительной жадностью. С тех времен молва как эхо доносит слух о том, что он как-то неправильно распорядился антиквариатом, принадлежавшим не только ему. На допрос по делу об убийстве Федорова вызывали Владимира Кумарина: «...я с ним (Федоровым) раньше поддерживал тесные отношения. Убили его из обреза, а поскольку я сам выходец из деревни, да еще такой боевой Тамбовской губернии (где до сих пор помнят об Антоновском восстании [12] ), то многие посчитали, что Федорова мог убить я» [13] . Подозрения следователей не подтвердились, а вот слухи жили в городе еще долго и, по воспоминаниям самого Кумарина, сослужили ему не самую плохую службу: его стали бояться. Убийство Федорова так и не раскрыли.

В мае 1985 года на Васильевском острове, на углу Пятой линии и набережной Лейтенанта Шмидта, в расселенном доме был обнаружен труп Ильи Векштейна: руки и ноги были связаны, рот заклеен, лицо обожжено — явные следы пыток.

Экспертиза показала, что ему в рот заливали раскаленное подсолнечное масло.

Векштейн — известная в Ленинграде фигура. На место происшествия съехалось руководство ГУВД. Накладные на «Мальборо», подписанные многими директорами трестов и обнаруженные в карманах Ильи Юзефовича, следствие посчитало важной зацепкой. В результате на работников ленинградской торговли было возбуждено около 50 дел по экономическим статьям, многих арестовали и осудили. Убийц Векштейна так и не нашли.

Не установив причастности Кумарина к убийству Федорова, следователи все же уличили его и его постоянного визави Гавриленкова в хулиганстве.

«22 декабря 1984 года, около 23 часов, в кафе „Таллин", расположенном в д. 1 корп. 1 по ул. Маршала Казакова, подсудимый Кумарин совместно с другими неустановленными следствием лицами из хулиганских побуждений нанесли Лагину несколько ударов кулаком в лицо, сбивали с ног, нанесли несколько ударов ногами по телу...» И еще один, более ранний эпизод: «...около 21 часа подсудимые Кумарин и Гавриленков из хулиганских побуждений напали на гр-на Логвиненко, завели его в подсобное помещение, где избили его и отобрали 105 рублей». В результате каждый из них получил по три года лишения свободы.

За несколько месяцев до того, как зачитали приговор Кумарину и Гавриленкову, Александр Малышев тоже был осужден на три года. В конце декабря 1983 года он с Челюскиным и своей девушкой Олей ужинал в ресторане «Бригантина», после чего они заехали в ближайший от его дома бар — на проспекте Ветеранов, 166, где Малышев во второй раз в драке убил человека. Малышеву не понравилось отношение некоего Бу-салаева к его девушке, и он ударом отправил Бусалаева на пол. На свою голову, за Бусалаева заступился Цветков. «Подсудимый с силой оттолкнул его от себя, в связи с чем потерпевший, находившийся в сильной степени алкогольного опьянения, упал, ударившись головой о каменный пол, получив тяжкие телесные повреждения, от которых скончался 28 декабря 1983 года». В итоге Малышева признали виновным в совершении убийства по неосторожности. Ему дали рекомендации с последнего места работы: «характер спокойный, с посетителями вежлив». Главные же мотивы небольшого срока отражены одной фразой из приговора: «Потерпевший вел себя недостойно по отношению к девушке, с которой пришел Малышев».

Тем временем государство не прекращало яростно бороться со спекулянтами. В то же время, когда арестовали Кумарина и Малышева, КГБ вело громкое расследование в отношении Михаила Дахьи, прославившегося тем, что он наводнил город дешевыми турецкими электронными часами «Семь мелодий». После изнурительного следствия и публичного покаяния по телевидению судьи смилостивились и дали Дахье 15 лет лишения свободы вместо исключительной меры наказания.

Пока будущие лидеры бандитского Петербурга сидели за решеткой, в стране одно за другим начинали происходить события, без которых их будущая деятельность была бы невозможна.

В марте 1985 года Политбюро ЦК КПСС выдвинуло на должность генерального секретаря самого молодого из участников партийного синклита — пятидесятичетырехлетнего Михаила Горбачева. За полгода до своего назначения Горбачев встречался с премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер. После пятичасовой беседы с самым вероятным кандидатом на пост главы СССР в своей загородной резиденции Чеккерс она в интервью телеканалу ВВС сказала, что Михаил Горбачев ей понравился, «с ним можно иметь дело». Для сравнительно узкого круга диссидентствующей интеллигенции это был важный знак: от нового генсека ждали перемен. Дело в том, что мнение Тэтчер в этих кругах почиталось исключительно ценным: еще свежо было в памяти ее телевизионное интервью сразу с тремя глашатаями махрового советского официоза — Валентином Зориным, Игорем Фесуненко и Александром Бовиным, в котором британский премьер лихо и непринужденно разделалась с ангажированными из ЦК КПСС ребятами.

Большинство же к будущему лауреату Нобелевской премии мира отнеслись без особого восторга, скорее, с интересом. Похожий внешне на Павла Ивановича Чичикова — не старый и не молодой, не худой, но и не толстый, странно подвижный, он говорил много и без бумажки. Синтаксис сбитый, говор южный, слов много, но о чем — не слишком понятно. Вопреки ожиданиям продвинутой интеллигенции, один из его первых указов — «Об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом, искоренении самогоноварения».

Я имел отношение к организованной преступности, позвище Лука, всю сознательную жизнь провел в блатной среде.

Родился в Ленинграде в интеллигентной семье, мать учительница. В детстве занимался регби, спорт и высокопартийная тетка, а она дальняя родственница Пельше была, помогли поступить в Военмех. Играл в группе «Аргонавты». Но долго не продержался, увлекся центром, закрутило — стал бегать по Галере, крутить дела, со мной шлялась такая центровая девка — Твигги. Пятый номер, между прочим. И, между прочим, дочка члена обкома партии. В 1976 году я с этой Твигги попал в историю, и нас приняли. Ее-то папаша отмазал сразу, пока мы чалились во 2-м отделении милиции, а мне прибывший член партии сказал: «Этот в клешах — сажать его надо». Я подался в бега. В 1980-м я выставил квартиру. Брали меня красиво, в ресторане «Восток» в ЦПКО,— четыре опера, наши не пляшут, я дернулся к своему таксисту, которому заранее сотку на торпеду положил, но не вышло. Кино.

За все про все отмерили мне двенадцать. Отправили в Чувашию в экспериментальный лагерь. Режим как в концлагере. Я окончательно перешел к блатным. Отсидел десять раз по пятнадцать суток, и меня отправили в Саратовскую область в крытку в Балашов. Она называлась кузницей воров. Блатных там ломали. В Балашове пытали голодом — некоторые зэки не выдерживали и нападали на вертухаев, когда те ели пирожки свои вонючие; забивали до полусмерти. Надзиратели были настолько неграмотные, что подходили к зэкам и по букве копировали фамилии с наших бирок на робе. Некоторых заставляли выступать по местному радио и говорить: «Я, такой-то вор, отрекаюсь...» И это было уже после Олимпиады в Москве, где ласковый мишка летал, а в сотнях километрах пусть плохих людей, но убивали за убеждения. Начальник оперчасти у нас был там некий Константиныч. Он меня часто вызывал и говорил, что, мол, я из приличной семьи, грамотный, а все по баракам усиленного режима шатаюсь, что меня жена-красавица не дождется.

Я ему отвечаю: «Константиныч, к чему эти беседы?» А когда он пообещал, что меня опустят, я разбежался и головой своей в его башню воткнулся. Называлось это — взять на Одессу. В карцере по моей просьбе блатные вытащили штырь из нар и алюминиевой кружкой вбили его мне в правое легкое. Тогда меня и отправили на больничку. Обошлось, а то бы пришлось вешаться.

Как пришел Горбачев, начались послабления нам. То есть даже к нам начали относиться по закону — перестали пытать. И как-то отпираю я кормушку и вдруг вижу, как Константиныча ведут — руки за спину. Может, так нехорошо поступать, но я не выдержал и кричу: «А тебя жена-то дождется?!» Он мне в ответ: «Ты неправ, мы теперь по одну сторону». Я ему: «Нет, старичок, мы теперь, как на дуэли, еще ближе сошлись, только у тебя по ходу волыну заело».

А ему за пытки, за доведение до самоубийств тоже двенадцать накинули, чтоб не дуло. Мы радовались Горбачеву, уважали его. Наверное, так же радовались зэки, когда Сталин сдох.

Действительно, к этому времени в стране только официально состояли на учете несколько миллионов алкоголиков. От пьянства в СССР гибли сотни тысяч мужчин, от Олега Даля и Владимира Высоцкого до безвестных работяг.

Политбюро приняло решение не вводить сразу сухой закон, а постепенно сокращать производство спиртного, компенсируя потери бюджета за счет увеличения цен на него. Количество магазинов, торгующих алкоголем, резко уменьшилось. Те немногие, которым еще разрешалось продавать спиртное, могли делать это лишь с 14.00 до 19.00. На одного покупателя — одна бутылка. Мера оказалась настолько непопулярной среди населения, что у многих возникло ощущение абсурдности происходящего: «В шесть утра поет петух, в восемь — Пугачева, магазин закрыт до двух, ключ — у Горбачева». Режим окончательно перестали воспринимать всерьез. Прямой практический результат — повсеместное появление пьяных углов, где цыгане и предприимчивые гопники ночами продавали водку втридорога. Впервые в советской истории в небывалых размерах расцвело производство низкокачественного контрафактного алкоголя. Между тем водка занимала почти четверть всего товарооборота в СССР. Потери государственного бюджета за первые два года антиалкогольной кампании составили чуть меньше 50 миллиардов рублей.