Чтение онлайн

Известно, что в США сухой закон стал одной из главных предпосылок к расцвету мафии в 20-е годы. По отношению к СССР 80-х и нашим героям такое утверждение было бы не совсем верно. Тем не менее ограничение на продажу алкоголя способствовало тому, что будущие рэкетиры районного масштаба получили новый опыт взаимодействия с нелегальным бизнесом.

Первые деньги спортсмены стали на пьяных углах не зарабатывать, а экономить самым простым способом — отбирать бутылки у торговцев просто потому, что им не хотелось за них платить, а у спекулянта не было возможности жаловаться в милицию. Когда пьяных углов появилось действительно много, по несколько на каждой улице, спортсмены начали принуждать торговцев к ежемесячным выплатам в обмен на безопасность. В противном случае грозились уничтожить товар. Прошло совсем немного времени, и спортсмены поняли — нет необходимости вымогать, можно просто прогнать спекулянтов и продавать водку самим. Вероятно, у этой деятельности и были шансы когда-нибудь стать источником больших доходов, но через некоторое время в стране появилась возможность гораздо большего и разнопланового заработка, чем продажа левого алкоголя.

Все академические мудрецы сходятся в одном — главная причина кризиса и последующего краха СССР — резкое, с 30 до 12 долларов за баррель, снижение цены на нефть, случившееся в 1986 году. Пока что молодые люди спокойно вымогали у барыг и фарцовщиков, выкидывали посетителей из окраинных и центральных баров, накачивали мускулатуру в спортзалах. Они и не знали, что их судьба решается на встрече директора ЦРУ Уильяма Кейси с королем Фадхом и принцем Бандаром — правителями Саудовской Аравии. Именно тогда янки удалось убедить саудитов открыть нефтяной кран.

Падение цены на углеводороды для СССР оказалось фатальным: на деньги, полученные от экспорта нефти, закупалось, в первую очередь, зерно, а также другие товары, без которых населению страны едва ли удалось бы обойтись. Эффект получился мгновенным.

К концу лета 1986 года на Карельском перешейке, в Репино, собралась группа малоизвестных стране молодых экономистов. Среди них — Анатолий Чубайс, Егор Гайдар, Оксана Дмитриева, Петр Авен, Андрей Илларионов. Для них ситуация была ясна: выход — в полном демонтаже социалистической плановой экономики. Спорили лишь об одном: сначала стабилизация — потом приватизация или наоборот.

В Кремль же такое четкое понимание проблемы пока не пришло. Для того чтобы скрыть свое банкротство, руководство начало во все больших размерах занимать деньги за границей. Кредитная история у СССР была образцовой, золотой запас большой, Горбачев явно шел на уступки во внешней политике и становился все более и более популярен на Западе. Почему бы и не дать? Так мы и просуществовали с 1986 по 1991 год — все меньше на свои, все больше на чужие.

И, тем не менее, тотального увеличения дефицита избежать не получилось. Теперь его списки пополнили уже самые необходимые продукты. Первым из них, не в последнюю очередь из-за вызванного антиалкогольной кампанией массового самогоноварения, стал сахар. Его раньше всех остальных начали продавать по талонам. В таких условиях удерживать вертикаль власти, а тем более сохранять старые идеологические установки становилось все трудней.

В Российском государстве всегда существовала цензура. Во времена Советского Союза она представляла собой толстый свод правил. Тысячи предложений с частицей «не». О том, что нельзя критиковать политику партии, в нем ничего сказано не было. Это подразумевалось само собой, было десятилетиями выработано само-цензурой. Что касалось остального, специальные люди, цензоры, разрешали или не разрешали к публикации (выпуску в эфир) книги, газеты, журналы, передачи. Когда Горбачев с трибуны впервые произнес слова «перестройка» и «ветер перемен», стало постепенно нарастать ощущение того, что теперь «можно говорить». Никто официально цензуру не отменял, система просто постепенно, отчасти сама собой, а отчасти под натиском корреспондентов и редакторов, перестала функционировать. Уже к 1987 году молодежная газета «Смена» (которая, правда, именно благодаря тому, что была молодежной, шла в авангарде перестройки) позволила себе резкие высказывания в адрес самого Горбачева. Еще более удивительным оказался эффект: в редакцию позвонили из Кремля и поблагодарили за критику, лишь попросив впредь с ними советоваться.

Гласность. Красивое и редкое для русской речи слово зачастило на страницах всех мировых СМИ. За границей термин не требовал перевода.

Среди советских СМИ самый солидный урожай от посевов гласности собрали толстые журналы — невиданные многомиллионные тиражи. Публикации ранее запрещенных романов, стихов и рассказов, статьи о жертвах сталинского режима, любые исторические очерки, проливающие свет на историю страны, стали главной темой кухонных разговоров.

На телевидении в выпусках новостей появились сурдопереводчики — первое за много лет признание того факта, что в стране есть инвалиды. Самым сильным шоком от телевидения перестройки стали прямые эфиры. Каждому слову, произнесенному в них, верили так же, как еще несколько лет назад не верили дикторам официальных новостей.

Наиболее ярко перестроечный дух времени отразился в передачах Ленинградского телевидения. В декабре 1987 года в его эфир вышла программа «600 секунд». Ничего подобного советское телевещание не знало. Присутствие в кадре плашки с таймером, который отсчитывал секунды, остающиеся до конца эфира, давало запредельный информационный эффект «здесь и сейчас». Революционным оказалось и содержание — это был в чистом виде репортаж с камерой на плече.

Харизматичная хрипотца Александра Невзорова в сочетании со столь же агрессивной, сколь и обыденной интонацией, и сама его речь — простого серьезного парня, торопящегося рассказать всем правду,— это и был голос времени. Программа вошла в Книгу рекордов Гиннесса, как самая рейтинговая: в половине десятого вечера улицы Ленинграда в буквальном смысле вымирали — все смотрели десятиминутки Невзорова. Материалы о коррупции, сюжеты об агонизирующей советской экономике, апокалиптические картинки советского коммунального быта, пожары, матерящиеся мужики, гниющие курицы — все это производило ощущение длящейся годами сенсации. В довершение этой картины, Невзоров снимал репортажи о «страшных „тамбовцах"», что, как позже признался сам Кумарин, было не столько помехой для его деятельности, сколько рекламой.

Невзоров был в то время единственным телевизионным журналистом во всей стране, кто показывал, как зарождаются ОПГ. В основном же интерес к ним проявляли западные репортеры, которым, впрочем, нужна была не репортажная правда, а экзотический эксклюзив — заснять экзем-плярную разборку русской мафии. Западный стрингер выходил на какого-нибудь пройдоху, имевшего контакты с бригадиром ОПГ, тот платил своей команде по 50 долларов, совсем неплохие тогда деньги, и те устраивали столь же красочное, сколь и правдоподобное представление где-нибудь на пустынной набережной Малой Невки.

Результаты полученной свободы слова способствовали не только политической открытости, массовому изучению новейшей истории и чтению эмигрантской литературы, но и новому, на этот раз добровольному зомбирова-нию населения. В 1989 году в эфире главных телеканалов страны появились психотерапевт Анатолий Кашпировский и экстрасенс Алан Чумак. Пока недавно сложившиеся ОПГ молниеносно набирали силу, столбили все новые территории, большинство советских граждан по вечерам внимали их оздоровительным сеансам. Миллионы людей, прильнув к телеэкрану, заряжали стаканы с водой. Утром же они погружались в битком набитые троллейбусы и трамваи, отрабатывали за талоны на загибающихся фабриках и заводах, чтобы отстоять дикие очереди за морожеными сосисками и скорее примчаться домой и поставить перед экраном очередной стакан с водой.

Все началось с Апрельского пленума ЦК КПСС 1985 года. Горбачев произнес: «Ветер перемен». И мы первые почувствовали послабления со стороны обкома ВЛКСМ. Мы позволяли себе критиковать больше. Например, в Волосовском районе был совхоз «Ударник». Там есть деревня Извара, где усадьба Рериха. Мы неделю пробивали репортаж о том, что усадьба сыпется. Нам отвечали: «Рерих не наш художник». Но потом махнули: «Ладно — это не наша газета». Мы постепенно стали эту лодочку раскачивать, там что-то критиковать, как корреспонденты пихать редакторов. Рупором перестройки, конечно, стали молодежки. Газета «Смена» многое в Советском Союзе делала впервые. Первая критиковала Горбачева. Югин был тогда редактором, он очень не хотел ставить этот материал, и я ходила к нему три дня, чуть не врукопашную с ним боролась и сказала, что это надо делать. В итоге, когда мы этот материал опубликовали, причем мы сделали хитро — вставили эту критику в уста человека, у которого брали интервью,— на следующий день, как только вышла газета, нам позвонили из Кремля, сказали, что примут к сведению. Они вели уже себя так, они не могли уже просто наорать. Ну а потом начали КГБ уже критиковать, начали писать о неуставных отношениях в армии. В Советском Союзе же нельзя было заявлять о том, что была дедовщина в армии, и для того, чтобы написать этот материал, Таня поехала в Москву, к главным генералам, они там правили, что-то вычеркивали, но в итоге мы смогли рассказать, что пусть в качестве исключения, но такое бывает.

Когда мы стали печатать наше зарубежье, мы стали печатать Лимонова, а у него слово из трех букв самое приличное, допустим, в «Эдичке». Алданова стали печатать. Мы с разных направлений били в одну точку. Реакция на все это от общества была такова, что у газеты Смена был тираж 300 000 экземпляров. Это было сравнимо с парижской «Ле Монд». Вы знаете, я хочу сказать, что мы наше КГБ даже стали критиковать. Когда КГБ приняло решение и выразило нам свое «фе», мы на это тут же на первой полосе выразили свое «фе» КГБ. То есть практически они уже ничего не могли сделать, нас уже понесло, как реку, как поток.