Чтение онлайн

Дело вел следователь по особо важным делам Владимир Михайлович Лещенко. Так как ему с самого начала было очевидно, что случившееся не было бытовым выяснением отношений, то он поручил его как раз недавно открытому 5-му отделу.

За первые полтора месяца выяснить не удалось практически ничего, что проливало бы свет на произошедшее в Девяткино 18 декабря. К середине февраля, однако, после многочисленных допросов случайных спекулянтов с рынка, родственников и знакомых Гончаренко, Горбачевский рапортовал Лещенко: «В процессе работы были установлены клички лиц, которые были на рынке в день совершения преступления: Юра Лось, Марадона, Бройлер, Утюг, Челюскин, Анжей, Слон» [19] .

Кроме того, всплыло прозвище Крупы — стало известно, что он был в машине с Гончаренко, когда того везли в больницу.

Случайные свидетели показали, что драка на рынке произошла «между группами парней, у которых было в наличии огнестрельное оружие, ножи, дубины...» [20] .

К апрелю прозвища участников драки превратились в фамилии, а к ним прибавились новые. Выяснилось, что в ней принимали участие Малышев, Кудряшов, Челюскин, Мискарев, Жаринов, Акимов, Алымов, а, кроме того, на рынке в этот день присутствовали Лукошин, Лосев, Шеме-тов и Милюков по кличке Темный. Заодно удалось узнать, что Крупа — это Александр Крупица. Его доставили на допрос, но он дал предельно скудные показания: с Гончаренко он познакомился в ресторане «Океан», а в машине, которая везла раненого Федю в больницу, вообще оказался случайно, проходил мимо, и его попросили показать дорогу. Куда больше следователям повезло с Александром Жариновым по прозвищу Стас Жареный, который в этот момент сам находился под следствием за вымогательство. Он довольно подробно пояснил, чем и с кем он занимался на рынке по выходным, что произошло там накануне убийства Гончаренко, а заодно вспомнил, что видел, как Лукошин и Гончаренко напали на Миска-рева. К середине апреля было в деталях известно, что происходило в Девяткино 17 и 18 декабря, кто кого убил и почему. Следователям удалось не только установить личность убийцы, Сергея Мискарева, но и понять истинный смысл происшедшего. 16 апреля 1989 года Лещенко написал в очередном запросе к Горбачевскому: «На рынке в Девяткино произошла драка между двумя преступными группировками за раздел сфер влияния» [21] .

После Девяткино никакого шума, совещаний не было. В третью городскую больницу, которая находилась на нашей территории, привезли Лукошина с проникающим ножевым ранением. Нам телефонограмма. Я приехал его опрашивать. Вижу, спортивный. Он: не помню, не знаю. Что-то где-то в области. У меня задача стояла одна — отбить материал,— чтобы не было уголовного дела. Его и не возбуждалось — в область откинули, тем более Луконин сбежал с больницы и погиб в аварии через неделю. Конечно, земля слухами полнилась, мол, в Девяткино разбор был, но на нас это никак не влияло. Слова такого «оргпреступность», еще не было, хотя мы понимали, что спортсмены одними поборами со входа да левым вином не ограничиваются. А мы еще жили по старинке — не могли себе купить ничего у фарцовщиков. А «Космос» на моей территории теперь, после Девяткино, стал «тамбовский». Ведь здесь перед событием собирались Кума­рин, Ледовских, Глущенко. Помню, как Кумарин в 1988 году в «Космосе» мне представил Ледовских: «Андрей Ярославович, это член партии, мастер спор­та, лейтенант Советской армии»,— и его по имени и отчеству.

Еще:

К самому концу столетия мы начали «падать». И стремительно. К «Космо­су» уже наезжали какие-то «челнинские» на машинах без номеров да без документов. Движения стали опаснее, речь короче, взгляды потеряли товари­щеский блеск. Раз осматривали тачку, отодрали сиденье, а там написано «смерть мусарам». Пахнуло зоной. Они начали вести себя дерзко. Мы же вольготно себя не чувствовали. Успокаивал лишь пистолет под курткой. Спортсмены же из-за стоек ушли, а на ворота совсем молодежь встала. У них нашлось много дел. И пока они ставили за себя кого-нибудь. Ставили так называемых — автопилотов. Если раньше они знали, что всегда можно с уголовным розыском встретиться, поулыбаться, порешать вопросы, а мы знали, что и они помогут, то теперь все изменилось. Они как бы перестали в нас нуждаться — гусь свинье не товарищ а мы поняли, что это волки. Пальбы пока не было, но стало ясно, что ни у одного меня есть ствол и удостоверение не влияет на скорость пули. Как-то однажды у меня на территории сожгли «жигули», а один «казанский» заявил: «„Жигуль" горит так же, как и „мерседес"».

Пришло время талонов. Я, например, все время хотел есть. Раньше бы заскочил в «Космос» и там по знакомству бы до отвала навалили, а теперь не хотелось. Они стали высокомерны. Как-то зашел, так новый бармен так мне ответил, что я салфетки сбил и много чего «хорошего» ему наговорил. Всеобщий дефицит всего пришел. Плюс борьба с пьянством. Мы начали все доставать. Угол Карпинского и Науки превратился в пьяный. Спортсмены начали их поджимать. Мы стали выживать тоже. Поставили пару ларьков возле станции метро «Академическая», где торговали наши жены. Об этом все знали. Порой наезжали и на нашу точку, но мы решали быстро. Торговали корюшкой с Ладоги. Сотрудники шестого отделения лично с лотков торговали. Принимали вещи на комиссию. Импортные ликеры пошли — персиковые, амаретто.

Закупали на Апрашке. Деньги, товар хранили в кабинетах. Тетрадка прихода лежала у меня на журнале регистрации агентурных сообщений.

Нам коллеги из БХСС дали набой — мы начали покупать левый коньяк у оптовиков и отдавали в бары. Своим. Те закатывали его в левые бутылки и продавали.

Например, в бар завозят два ящика «Тбилиси» по 35 рублей. Он улетает в вечер, но на приходе пишется лишь одна бутылка. А остальное левак. Такая бутылка обходилась в 8 рублей, а продавалась за 35. В день уходили ящики. Вечером вновь разливали. Когда разливали, то это называлось у торгашей полчаса страха. То есть еще частично жили по-советски, и думали по-советски, и воровали по-советски. Хотя теперь понятно, какой там страх. На улицах уже шанхай начался.

Тема вскоре ушла. Началось обнищание, появился в ларях более дешевый коньяк. А на месте «Космоса» ныне отделение «Энергомашбанка», председателем совета директоров которого я долго являлся. Но это другая история.

Малышеву, уже отсидевшему за два убийства, не хватало только обвинения в организации третьего, и резонансного. Сначала они с Челюскиным два месяца не ночевали дома, а когда их фамилии и имена стали фигурировать в милицейских справках, и их стали разыскивать, подались в бега. Сначала по липовому приглашению оказались в Финляндии, а оттуда перебрались в Швецию, где попросили политического убежища как узники совести — верные традициям евангелисты, подвергающиеся гонениям. Шведы им поверили, а они в благодарность отпустили бороды — так, с их точки зрения, должен был выглядеть настоящий евангелист. Вскоре к ним присоединился Утюг, который выдал себя за пацифиста, отказавшегося воевать в Афганистане.

Никаких кредитных карт у них и в помине не было, а валюты они взяли с собой немного, так что очень скоро двое Саш и их приятель начали бедствовать. Они снимали углы у девиц из Ленинграда, обосновавшихся в Стокгольме, и думали как заработать. Первые попытки были честными: они пришли в спортивный клуб и продемонстрировали шведам свое спортивное превосходство. Ими восхитились, но предложили отстаивать честь потомков викингов бесплатно. Тогда они решили работать на погрузке и разгрузке тяжелых предметов, но предметов было много, а платили мало. По воспоминаниям одной из девушек, приютивших их компанию в Стокгольме, Малышев в конце концов сказал: «Они сами толкают нас на криминал». Но даже и криминала достойного им не подвернулось. Дошло до того, что изгнанники были вынуждены лазить по соседским балконам и без спроса собирать овощи, оставленные там на хранение. Они часто гуляли по центральным улицам: в сотнях магазинов и лавочек всегда было чем поживиться. Однажды к ним прилип фотоаппарат-мыльница, и на него Утюг сфотографировал Челюскина и Малышева в полный рост на одной из самых людных туристических улиц. Эту фотографию нашли у Малышева при обыске в 1992 году. Сотрудник РУБОП Николай Аулов подарил ее Андрею Константинову. В 1994 году Константинов совместно с известным шведским журналистом Малькольмом Дикселиусом издал книгу «Криминальное русское подполье». Фотография попала в эту книгу, а Малькольм Дикселиус, увидев ее, передал своим коллегам, и она разошлась по многим шведским газетам с подписью: «Русская мафия в Стокгольме». С тех пор шведы очень боятся Челюскина и Малышева.

Пока Малышев скрывался в Швеции, следствие, некоторым образом, зашло в тупик. Лещенко, конечно, знал, что произошло на рынке, но одно дело — знать, а совсем другое — доказать. Большинство из тех, кто мог бы давать показания, скрывались. И даже если бы они и оказались в кабинете следователя, то едва ли стали бы честно рассказывать о том, чем занимались на рынке и из-за чего возник конфликт. Между тем удалось найти самого Бройлера. До того как оказаться под стражей, Мискарев уже занимался тем, что получал дань с кооператоров и каждый раз, заходя в магазин или ларек, приговаривал одну и ту же фразу: «Дайте мне что-нибудь из денег». К удаче сотрудников недавно созданного 5-го отдела ГУВД, в момент задержания у него при себе оказался обрез, что значительно упрощало дальнейшую процедуру. Практически сразу Мискарев написал заявление, в котором признался в убийстве Федора Гончаренко в драке. Вот как дословно выглядело признание Бройлера (орфография и пунктуация сохранены):

«17 декабря 1988 года я находился на рынке в Девяткино, где было много народу — спекулянтов, покупателей, среди которых Федя фамилии которого я не знал. На рынке произошла драка...

Ко мне подошли группа ребят в количестве 7—8 человек, среди которых был Федя который был одет в короткую куртку, знал его видел в ресторане Ленинград. Я не ожидал, что меня станут бить продолжал заниматься своими делами не обращая на них внимания. А в это время меня со всех сторон начали избивать руками и ногами, в том числе и Федя. Я не мог подняться и на четвереньках стал пытаться отползти от них, а потом упал на снег и закрыл лицо руками так как били руками по голове.

Какое это время продолжалось я не помню. А затем меня подняли и Федя ударил меня ногой в живот, а еще кто-то в глаз кулаком. А потом Федя сказал „хватит с него" так и не объяснив за что. Но затем я сделал выводы, что это могло произойти только из-за спекулянта за которого я заступился...

Вечером я пошел в ресторан „Паланга", видел многих своих знакомых ребят, Марадону, Сашу кооперативщика которым я сказал, что меня избили на рынке в Девяткино...

Утром 18 декабря 1988 года я от них ушел около 10:00 на рынок в Девяткино...