Чтение онлайн

— Петр, Никита, это не губернатор… — захрипел он. — Остановитесь, не двигайтесь дальше! Они хотели нас перехитрить! Возвращайтесь в урочище, я сам тут разберусь.

Но было поздно, шестерка автоматчиков во главе с Крейцером уже выдвигалась к дороге. Люди в камуфляже мелькали за деревьями, затрещали очереди. Старик присел, метнулся за дерево, и когда первый из бойцов выскочил на дорогу, сбил его, как кеглю, метким попаданием в бедро. Федор Тимофеевич бросился прочь — пожил он, конечно, немало, но так не хотелось умирать именно сегодня. Он был уже не мальчик, держался молодцом, но организму разве прикажешь? Это сорок лет назад он мог прыгать, как молодой козлик… Ну, ничего, он поборется! Стрельба за спиной нарастала, пули летели беспорядочно, но уже приближались к старику. Он слышал, как топают по лесу молодые бесстыжие гусаки, охватывают его полукругом. Старик чувствовал одышку, ноги подгибались. Большая криволапая осина выросла по курсу, за ней цепочка кустов, а за кустами извилистый овраг — он знал этот лес, как свою халупу на краю деревеньки. Метнулся за ствол криволапой осины, взяв ружье вертикально, словно часовой у Мавзолея. Сердце билось с перебоем, аритмия нарастала, отказывало дыхание. Он закрыл глаза, стало легче. Хрустнула ветка под ногами, кто-то приближался. Похоже, его потеряли — ну, ничего, бывает. Сейчас найдете, ироды царя небесного! Он осязал всеми органами чувств — вот этот отмороженный уже рядом, крадется в обход дерева, сипло дышит. Федор Тимофеевич ударил прикладом на звук — с необычайной силой для своего почтенного возраста. Приклад раскрошил нижнюю челюсть, отбросил несчастного. Ай да удаль молодецкая! Развернулось плечо, палец был уже на спуске, жахнул выстрел — и второй отмороженный, крадущийся правее первого, завизжал, когда пуля срезала часть виска, раскромсала кость и оторвала ухо. Кровь хлестала под напором, несчастный вертелся, зажимая простреленную голову. А Федор Тимофеевич проделал неслабый прыжок — то место, где он только что был, накрыло облако пуль — и побежал к кустам. Но стрельба уже была не такой интенсивной — количество стрелков сократилось вдвое. Он пробуравил кусты, выбежал к оврагу, упал на спину и вновь перезарядил ружье — последними патронами. Тоска обуяла старика, он увидел небо в просвете между деревьями. Сегодня оно, как по заказу — такое яркое, ни облачка… И все же он сделал в своей жизни что-то полезное, правильное, пусть немного и не согласующееся с буквой закона. Над ним тряслись кусты, пули обрывали ветки, стряхивали последние листья. Бегущие не знали, что он лежит. Не вставая, старик поднял ружье. Можно и не видеть цель, достаточно топота, прерывистого дыхания… Он выстрелил из обоих стволов — и испытал чувство глубокого удовлетворения, когда вскричал раненый, повалился ничком. Федор Тимофеевич отбросил двустволку, покатился к оврагу. Пропасть была уже под ним, он схватился за пучок травы, второй рукой — за жилистый корень, сполз с крутого склона. Видать, напрасно, он безмерно устал, сил уже не было…

Автоматчик, пробившийся сквозь кустарник, запоздало открыл для себя эту бездну. Он ахнул, резко затормозил, неловко притопнул — и глина под ногами поплыла, он замахал руками, не удержался и покатился по склону, визжа, как баба. Итоги финиша оказались плачевны, он в кровь разбил голову и обрел открытый перелом голяшки — раскуроченная кость прорвала штаны, вылезла наружу, хлестала кровь. Бедняга одуревал от сумасшедшей боли, в ужасе смотрел на свою ногу, и его рвало, как из брандспойта…

Уцелел лишь Крейцер, он знал, что случается с командирами, когда они возглавляют атаку. Потерявший форменную кепку, с ободранным лицом, он выбежал со «Стечкиным» коврагу, посмотрел вниз и поморщился. Какие потери, черт возьми! Старик, подволакивая ногу, удалялся прочь по пади оврага. Он сильно косолапил, держался за сердце. Крейцер прицелился — и выпустил в спину старику половину обоймы. Потом, держась за узловатые корни, спустился вниз, перевернул ногой мертвое тело. Федор Тимофеевич печально смотрел в небо, обнажились изъеденные кариесом зубы. Изо рта на небритые скулы стекала полоска крови. Персонаж для начальника охраны был незнакомый. Хотя… У Крейцера была идеальная память на лица. Он нахмурился, подался вперед, начал всматриваться в морщинистый лик покойника.

Остатки армии уже рвались на подмогу. Генерал Олейник вел с собой на звуки боя дюжину бойцов. Подгоняемые рыком генерала автоматчики прыгали в воду, хватались за бревна, форсировали водную преграду, чтобы с ходу вступить в бой. Но воевать уже было не с кем. Мокрые, как чушки, они блуждали по лесу, по дороге, периодически запинаясь о своих изувеченных коллег. Пылающий от бешенства генерал Олейник спустился в овраг, выстрелил пальцем в мертвое тело.

— А это что за перец?! — удивленно спросил он.

— Могу ошибаться, Григорий Алексеевич, но, похоже, этот старикашка когда-то работал в лесничестве. Во всяком случае, водном из личных дел я натыкался на похожее лицо, но тогда оно было моложе.

— Мне плевать, где он работал! — взревел генерал. — Объясни мне, Крейцер, какого хрена он здесь делает?! И где те ублюдки, которых мы хотели бы видеть на его месте?!

— Не могу знать, Григорий Алексеевич, — сглотнул Крейцер. Этот парень уже, похоже, чувствовал, что закат карьеры не за горами. — Вы бы хоть спасибо сказали, что я его подстрелил. Он пятерых, между прочим, инвалидами сделал. Только я и остался из всей группы…

— Ах, спасибо тебе огромное! — побагровел Григорий Алексеевич — и насилу заставил себя успокоиться. Потери чудовищные, а результат как был на нуле, так и остается. Уж теперь-то настоящие «мстители» сюда не сунутся!

— Хоть что-то, Григорий Алексеевич, — заметил Крейцер. — Этот старикашка не из параллельного мира ведь вылупился, верно? Либо он работал на наших врагов, либо… — Крейцер помешкал, но все же договорил, — либо как в анекдоте: пришел лесник и всех послал. Вы привели всю гвардию с собой, Григорий Алексеевич?

— Двенадцать штыков, — поморщился Олейник. — Пятеро остались на базе. Трое на воротах, двое в лесничестве — это люди Морозова, остатки вашей братии, хрен он их кому отдаст.

— Не густо, — покачал головой Крейцер и вдруг заволновался, вспомнив, что и он — человек Морозова. — Послушайте, Григорий Алексеевич, стоит признать, что нам опять накостыляли. Нужно забирать раненых и возвращаться в лесничество. Там ведь фактически оголенная оборона, им ничто не мешает захватить губернатора.

— Да я чихал на губернатора! — снова взвился Григорий Алексеевич, стал метаться, как загнанный волк, что-то бормоча под нос. Потом застыл — его лицо исказил нервный тик. — Ладно, Крейцер, убираемся отсюда, зови людей. Подожди… — генерал напрягся. — Спутниковый телефон у кого?

— У меня, Григорий Алексеевич… — Крейцер похлопал по поясному водонепроницаемому футляру. — Подозреваю, что парням на воротах — он, как корове седло.

— Ладно, — генерал шумно выдохнул. — Стереги и не вытаскивай…

— Товарищ генерал-майор! — вдруг прорезал чащу пронзительный крик. — Мы нашли Островскую — председателя горсовета! Она тут метрах в сорока, привязана к дереву. Выглядит не очень, но вроде дышит. Что с ней делать, товарищ генерал-майор?!

«Добить!» — чуть не выкрикнул генерал, но прикусил язык. Кровь отливала от лица. Выходит, добрались-таки до Киры Ильиничны. И утопление в реке не пошло ей на пользу.

— Ну и ну, Григорий Алексеевич… — потрясенно выставился на него Крейцер. — А ведь они работают, как по нотам.

— Заткнись… — прорычал генерал, раздирая немеющие мышцы лица. — Эй, там! — гаркнул он. — Отвязать эту чертову бабу и забрать с собой! А будет обузой — топите на хрен!

Ошибка была настолько непростительной, что хоть за голову хватайся! Матерящееся воинство, волокущее раненых товарищей и бесчувственную женщину, едва добралось до берега, когда попало под шквальный огонь «мстителей», взбешенных гибелью союзника. Их целью оказалось не лесничество, где окопался струхнувший губернатор, а последний боеспособный отряд во главе с начальником ГУВД. Стреляли с нескольких точек, идеально замаскировавшись. И снова, несмотря на личные счеты, они стремились не убить, а покалечить. Свинец от прицельных очередей накрыл мятущееся войско. Автоматчики бросали раненых, разбегались, падали с простреленными конечностями, вопили, истекали кровью. Кто-то отстреливался, но с нулевой эффективностью — просто не было времени зафиксировать мишень, прицелиться. Корчились израненные люди, кровь текла рекой. Кто-то кинулся к Барнашу, чтобы вплавь перебраться на другую сторону, но свалился в воду с перебитыми ногами. Только Крейцеру удался этот финт — он просто вкатился в воду и сразу же ушел на глубину. А вынырнул уже на середине, сделал несколько сильных гребков, обернулся на не стихающую вакханалию — снова нырнул…

Остальные не обладали столь завидной прытью. Падали последние раненые, вой над полем побоища царил такой, словно здесь кого-то искренне оплакивали. Генерал Олейник при первых же выстрелах упал на землю, рычал, постигая ошибку. Какой он раззява! Не зря ведь говорят, что ярость застилает разум. Раненый боец свалился рядом с ним на колени, Григорий Алексеевич схватил его за шиворот, повалил на себя, одновременно выхватывая пистолет. Стреляли из леса справа от моста, кажется, там были две огневые точки. И за опорами разрушенной переправы кто-то расположился. Значит, слева никого нет. Отстреливаться было бессмысленно. Он начал ползти, волоча перед собой подстреленного бойца. Тот пытался сопротивляться. Григорий Алексеевич бросил эту тушу — он же не Геракл. А стрельба не унималась, кто-то пробежал мимо, рассчитывая укрыться за бревном, но пуля сразила, и истекающее кровью тело повалилось на генерала. Да пропади ты пропадом! Он стряхнул его с себя, пополз к лесу, извиваясь ужом. Пули пропороли глину перед носом, пришлось сменить направление. Ноги плохо слушались, от страха дрожали поджилки. Кира Ильинична, радость ты наша! Женщина валялась неподалеку, сексуально разбросав конечности, глаза были закрыты, веки дрожали. Григорий Алексеевич схватил ее за шиворот, поднялся на дрожащих ногах, прикрывшись безжизненным телом — стреляйте, что же вы? Начал поступательными рывками смещаться к обрыву, часть которого сглаживалась, и можно было выбраться к лесу. А стрельба между тем оборвалась — достали всех, кто оказался в данной точке пространства. Только несуразная конструкция из двух тел смещалась к обрыву. Стрелки выжидали. Григорий Алексеевич уцепился левой рукой за дерн за обрывом, а женщину он теперь держал одной правой. И вдруг резко отвалил ее от себя, послал мускулистое тело на обрыв и покатился в высокую траву на опушке. Запоздало пролаяла очередь, отколола край обрыва. А генерал уже ввалился в лес, попал в россыпь молодой крапивы, катился по ней, обнял дерево, отдышался. Он не выронил пистолет, честь и хвала ему за это! Подтерлись, ублюдки?! Он поднялся на трясущихся ногах, побежал в просвет между деревьями…

Но очень быстро устал, перешел на шаг. Остановился, чтобы передохнуть. Сердце выскакивало из груди. Черта с два, его не догонят! Но вдруг прошуршало что-то за спиной. Григорий Алексеевич резко обернулся, выстрелил по кустам, в которых засек движение. Теперь уже справа — метнулось за дерево. Он произвел второй выстрел, переметнув ствол. Треснула кора, сбило ветку с дерева. Он прорычал что-то матерное, пустился бежать, тараня низко висящие ветки. Теперь он четко слышал, что за ним тоже бегут. Генерал снова обернулся, увидел, как тело метнулось из-за дерева за бугор. Он выстрелил дважды, взметнув глину и траву. Муть стояла перед глазами, страх забился молоточками под черепом. Он вновь пустился наутек, пролезал под стволами завалившихся деревьев, скатывался в ямы, выкарабкивался из них, используя все конечности и даже голову. Но его уже догоняли! Олейник явственно слышал топот за спиной. Встал, оскалил трясущийся рот, принялся выстреливать пулю за пулей по дуге. Никого! Но это бред, он точно слышал, что за ним бежали. Вокруг лишь сплошная тьма из черных деревьев и подлеска. Щелчок, закончились патроны! Он выбил пустую обойму, сунул в карман трясущуюся руку, выхватил кусок металла с десятью заряженными смертями, но тот сбежал из руки, упал в траву. Григорий Алексеевич рухнул на колени, принялся шарить непослушной ладонью. А от дерева уже кто-то оторвался, двигался на него, вскидывая автомат. Григорий Алексеевич заорал дурным голосом, прекратил поиски, кинулся прочь, уже не видя, куда бежит. Очередь прогремела над ухом. Ноги переплелись, он повалился в траву. Его схватили за шиворот, врезали по челюсти, по глазам, швырнули носом на корявый ствол, хрустнул хрящ. Затем его огрели по затылку «металлическим тупым предметом». Потом, возможно, били еще, но он уже не помнил…

Очнулся генерал от удара — шлепнули по щеке. Зрение возвращалось, сознание тоже — не так уж далеко оно удалилось. Григорий Алексеевич очень скверно себя чувствовал. Он не лежал, не сидел, а стоял на подгибающихся ногах. Впрочем, кто-то его держал за грудки, не давал упасть.

— Григорий Алексеевич, вы должны меня слушать очень внимательно, — проникновенно вещал мужской голос. — Проснитесь же, что вы спите, как на работе? Проснулись? Вот и отлично. Вы ни в коем случае не должны падать, держитесь вертикально, не переступайте ногами. За спиной у вас обрыв, если свалитесь, потом костей не соберут. Идти вперед тоже не рекомендую — мы будем вынуждены стрелять. А теперь — три пятнадцать — открывайте глаза!