Чтение онлайн

Минин ответил: мол, да, по всей вероятности, генерал читал именно его письмо. В послании, которое он написал еще в бытность своей послевоенной службы в Германии и которое командование артдивизиона адресовало в штаб 3-й ударной армии, он честно воспроизводил известные ему обстоятельства штурма. А для наглядности приложил собственноручно вычерченный план, из которого, между прочим, ясно вытекала нелепость многих официальных утверждений.

Далее что-либо обсуждать по главному вопросу стало бессмысленным для обоих. И осознав это, В. Кузнецов дипломатично перешел к отвлеченным темам. Узнав, что Минин только что с отличием закончил Военно-инженерную академию, генерал не без отцовской гордости сказал, что и его сын окончил то же учебное заведение, но только факультет тяжелой фортификации. «Я, – вспомнил потом Минин, – иногда слышал в академии фамилию такого слушателя. Но лично с ним знаком не был: он выпускался на год или даже два раньше меня. Но чтобы поддержать разговор, все же поинтересовался: „А где ваш сын сейчас служит?“ Генерал почему-то разглядел в вопросе некий подвох и сказал: „Ты, небось, думаешь, в Москве? Нет, он служит километров за сто от столицы. Пусть года два послужит там, познает тяготы службы, а потом можно будет его и сюда взять“.

Не скрою, я тогда не без грусти подумал: «Как легко живется и служится в армии сынкам крупных военачальников. При таком-то покровительстве тяготы службы они испытывают не на Кольском полуострове или Новой Земле, не в Сибири и на Дальнем Востоке, не на Сахалине, Камчатке или Чукотке, а под Москвой, в Ленинграде или других столичных городах наших союзных республик».

Когда после встреч с генералами Минин обстоятельно, с мельчайшими подробностями рассказал все И. Климову, тот, как-то грустно улыбнувшись и чуть выдержав паузу, сказал:

– Вообще-то, их можно понять. В таких-то больших воинских званиях им не резон признаваться старшему лейтенанту в своих прошлых грехах.

Сам Климов при этом прекрасно понимал, что дело, увы, не только в генеральском грехе. Двери к исторической правде приоткрывали и снова захлопывали в большом доме ЦК КПСС на Старой площади в Москве. А то и в самом Кремле. На гребне поднятой Н. Хрущевым волны разоблачения культа личности Сталина кое-что из этой правды стало проскакивать в публикациях историков и журналистов. Однако все это были лишь крупицы и фрагменты. В соответствии с порядком, заведенным еще Сталиным, который всю жизнь опасался, что из архивных недр могут вынырнуть свидетельства темной истории его сотрудничества с царской охранкой, хранилища исторических документов оставались одними из самых закрытых учреждений в стране. Его сменщикам на высших партийных и государственных постах тоже было что скрывать в своем прошлом и настоящем. Поэтому власти строго ограничивали доступ к целым пластам исторических документов. Военный историк Климов, конечно же, был в курсе истории с письмом докторанта Высшей военной академии им. Ворошилова, капитана 1-го ранга Н. Мильграмма, который в 1956 г . отважился обратиться к Первому секретарю ЦК с письмом о необходимости рассекречивания архивных документов, касающихся начального этапа Великой Отечественной войны [142] . Против этого со специальной запиской выступило Министерство обороны СССР. Само письмо несколько месяцев мусолили в Отделе административных органов ЦК КПСС, где подготовили специальную справку в Секретариат. А все только для того, чтобы дать форменно издевательский ответ: «Решение ЦК КПСС от 7 февраля 1956 г . „О мерах по упорядочению режима хранения и лучшему использованию архивных материалов министерств и ведомств“ в полной мере отвечает на поставленные т. Мильграммом вопросы» [143] .

«Оригинальный» ответ, превентивно пресекающий на будущее любой подобного рода интерес, строго ставил на место излишне любознательного капитана 1-го ранга. Но три года спустя осадили и маршалов. Двое из них – сам министр обороны Р. Малиновский и его первый заместитель В. Соколовский – под давлением своих засевших за мемуары однополчан заслали в ЦК письмо с проектом директивы о снятии с секретного хранения и разрешения публикации в открытой печати документов, освещающих военные операции Вооруженных Сил СССР в Великой Отечественной войне [144] . Хитроумные бойцы идеологического фронта со Старой площади сразу раскусили, какой большой оперативный «секрет» по графе «безвозвратные людские потери», а также другие «ненужные» народу подробности вылезут наружу в таких публикациях. Но обижать прямым отказом полководцев сочли как-то неудобным. Поэтому ловко переиграли их на обходном маневре: в Постановлении ЦК КПСС записали: «Одобряется постановка вопроса, но окончательное его решение отложено до выхода в свет шеститомной „Истории Великой Отечественной войны“» [145] .

По поводу содержания самого шеститомника его редакционной комиссии пришлось самой в 1962 г . дважды обращаться в ЦК КПСС. Сначала с нижайшей просьбой разрешить публикацию в 4-м томе данных о потерях советских войск в боях за освобождение Правобережной Польши в 1944 г . и Карпатско-Дуклинской операции (Словакия) [146] . А затем и с аналогичной просьбой по поводу Берлинской операции [147] . Для раскрытия столь «важной государственной тайны» понадобилось проводить опрос в Секретариате ЦК. В архиве сохранилась записка редакционной комиссии издания, в которой так и записано: «С согласия секретарей ЦК КПСС на публикацию в пятом томе „Истории“ данных о потерях советских войск в боях за Берлин».

К двум этим победам «местного значения» создатели шеститомника могли бы смело прибавить мероприятие 1961 г ., которое худо-бедно, но пробило путь к началу объективного освещения боевых действий за Рейхстаг и водружению Знамени Победы. Инициатива его проведения исходила все от того же Ивана Дмитриевича Климова. Еще во время последней встречи с окончившим академию и убывавшим к новому месту службы Мининым историк высказал мысль, что для выяснения реальной картины у него зреет идея провести в ближайшие год-два совещание с участниками штурма Рейхстага. И при расставании попросил помочь в работе с установлением адресов всех тех, кто действовал тогда в первом эшелоне. Минин, прежде всего, естественно, связался с Лисименко. Чуть позже, разыскав адреса Боброва и Макова, затеял переписку и с ними.

С Бобровым, к сожалению, разговор закончился ничем. Почему – речь будет впереди. А вот Маков откликнулся с энтузиазмом. И даже пообещал найти координаты командира второй штурмовой группы – М. Бондаря. Правда, при этом оговорился, что на этого человека особенно положиться нельзя, ибо он-де еще в адъютантах командира корпуса проявил себя не очень-то…

Минин к этой оговорке отнесся не то чтобы с недоверием, но как-то спокойно. Однако жизнь довольно скоро подтвердила правильность маковских слов.

Оказывается, сложное послевоенное бытие вообще довольно сильно развело бывших однополчан не только по чинам и званиям, но и по взглядам на то, что такое хорошо, а что плохо. Как это сегодня странно ни звучит, но в той стране, за которую они сражались и готовы были умереть, самыми правильными в плане человеческих отношений годами в их биографиях было время войны. Многие потом – уже в мирные дни – с ностальгией вспоминали о четкой ясности своего фронтового бытия: вот свои, вот напавший на Родину враг, вот поставленная перед тобой командиром задача. И выполнить ее – есть не только солдатский, но и гражданский долг каждого. Приподняться над своим, личным, несоизмеримо малым с судьбой всей страны и целого народа было смертельно опасно, но просто, понятно, естественно. С этим ощущением целых четыре года жило, сражалось, умирало или продолжало сражаться, дойдя до Победы, большинство.

Однако стремительное возвращение к мирной жизни, о которой так счастливо мечталось в дни военных испытаний, ошарашило молодых и разочаровало зрелых. Все перепуталось, усложнилось, разобщилось. Многие герои, лихо сражавшиеся на фронте, в миру вдруг частенько сникали перед навалившимися на их плечи бытовыми проблемами и однообразно серыми буднями. Такие очевидные на фронте ценности, как честность, храбрость, воинское умение, способность на поступок и даже подвиг, в мирной жизни без утверждающей начальственной закорючки превращались в ничто. А с ней – поощрялись такие пороки, как подлость, ложь, трусость. Последнее обстоятельство на героев нашей истории, большинство из которых в бою были таковыми без всяких «кавычек», оказало невероятно сильное воздействие. Ладно бы, если на высокую, поблескивающую Золотой Звездой благосклонность высшего командования по обыкновению «купились» только ничем не исправимые приспособленцы. Но под начальственным каблуком вдруг стали прогибаться вроде бы абсолютно несгибаемые, проверенные фронтом бойцы.

Впрочем, давно замечено, что, с честью пройдя и огонь, и воду, многие спотыкаются как раз на «медных трубах». Ибо испытание славой и пытка забвением оказываются самым сокрушительным испытанием для человека.

О том, что на будущей встрече среди участников штурма наверняка произойдет раскол, И. Климов почти не сомневался. Плотно сбитый ряд влиятельных генералов в лице В. Кузнецова, Ф. Лисицына, С. Переверткина, по-полководчески выдвинувших в первый эшелон атаки самого заинтересованного в отстаивании официальной версии человека – В. Шатилова, убеждал, что те свою «правду» просто так без боя не отдадут. Поэтому для начала требовалось обнажить очевидные нестыковки в этой «правде» на дискуссии в собственном научном кругу. Отчасти эту задачу помог выполнить проведенный 8 апреля 1960 г . «круглый стол» военных историков, в работе которого приняли участие С. Переверткин, В. Шатилов и Ф. Зинченко. Полученный матерал Климов использовал при написании чернового варианта текста статьи о штурме Рейхстага в 5-й том «Истории». Возникшие по мере работы над статьей сомнения с целым рядом эпизодов требовали прояснения не только с генералами и полковниками, но и с непосредственными участниками события – майорами, капитанами, лейтенантами и сержантами. Что позволило обосновать необходимость организации такой расширенной встречи сначала перед руководством редакционной комиссии шеститомника, затем Института марксизма-ленинизма (ИМЭЛ), а затем получить «добро» в ЦК, без чего вся затея была вообще невозможна.

Историческая встреча, на которой впервые главные участники событий 16-летней давности могли, глядя друг другу в глаза, восстановить истину, состоялась 15 и 16 ноября 1961 г . в конференц-зале ИМЭЛа в присутствии журналистов ряда армейских и центральных изданий.

Генерал-полковника В. Кузнецова на встрече не было. Поэтому бывшее военное командование 3-й ударной армии выступало в лице ее «главного комиссара», а также официального летописца подвига Егорова и Кантарии Ф. Лисицына. Сами знаменосцы в числе приглашенных замечены не были – словно это не им вешали в Кремле Золотые Звезды Героев. Не было и Переверткина, который за полгода до этого погиб – как писали в некрологе – «при исполнении служебных обязанностей в авиационной катастрофе». Поэтому корпусной уровень представлял бывший начальник политотдела 79-го с. к. И. Крылов – тот самый, что 27 апреля 1945 г . напутствовал и вручал корпусные знамена добровольческим группам Макова и Бондаря. Из маковцев – кроме самого капитана – приехали Минин и Лисименко. А Бондарь представлял свою группу сам.