Чтение онлайн

– Это ветеран поселка Монантьялес сеньор Алехандро Мансиа, - пояснил Нольберто, - поговори с ним.

Сеньор Мансиа оказался веселым, общительным стариканом. Я попросил его рассказать о том, как они начинали искать нефть. Когда Мансиа заговорил, выяснилось, что зубов у него почти нет - только воинственно торчат впереди два резца, прокуренные, желтые, да и те заметно шатаются. Но говорит он так весело, с таким юмором, что забываешь и про его возраст (ему за семьдесят), и про беззубый рот, и про беспомощную, стариковскую, нежную, индюшачью шею, и видишь только его руки, сильные, рабочие руки, иссеченные морщинами, да молодые глаза.

– Жаль, - сказал он, - нет с нами Хосе Арредеса. У него здоровье шалит: как дня три подряд попьет, так страдает, бедняга, не может с постели встать. Возраст все-таки - восемьдесят четыре... Так вот, мы с ним вместе работали здесь, когда переселились из Аргентины. Он был большой весельчак. Да и сейчас таким остался. Он еще веселее, чем я, такой же шебутной дед. Мы тогда работали на поиске уже семь месяцев. И - ничего... Нет нефти. Люди изверились, устали. Дежурили мы двадцать восьмого декабря с Хосе, а он и говорит: "Знаешь что, пойду-ка я, разыграю наших". Отправился он в барак и закричал: "Эй, поднимайтесь, нефть пошла!" Рабочие вскочили с нар, началось ликование, целовали друг друга, обнимались люди. Выскочили, прибежали к скважине - а я сидел в стороночке, и покуривал, и старался не очень хохотать, наблюдая за тем, как менялись лица рабочих, - нет нефти. Чуть не отлупили тогда Хосе. За эту шутку рабочие постановили определить нас с Хосе на второе ночное дежурство - двадцать девятого декабря. И вдруг пошла нефть. Мы с Хосе побежали будить народ, а в нас стали кидаться ботинками. Хосе даже фингал под глаз получил. Только когда мы принесли в барак пригоршню желтой пахучей нефти и вымазали лица мастеру и рабочим, только тогда началось сумасшествие...

...Приехали в поселок Сомбреро - "столицу" ЭНАП на "Тьерра дель Фуэго". Посреди бескрайней холмистой равнины вдруг, словно в фантастическом фильме, возникает модернистская, в форме скошенного треугольника, церковь. Рядом громадный стеклянно-бетонный клуб, в котором есть и бассейн, и ботанический сад с тропическими растениями, и диковинные попугайчики; подле великолепная школа и прекрасные общежития для рабочих - все удобства: холодная и горячая вода, холодильники, бильярды, библиотека. Постоянных жителей в Сомбреро не более семисот человек, основную массу рабочих привозят на самолетах с Большой земли - на три недели. Условия для отдыха должны быть идеальными, чтобы не тянуло к выпивке, чтобы каждый мог заняться любимым делом: кто почитать, кто поплавать, кто посмотреть новый фильм.

И вот сейчас здесь, в Сомбреро, было первое в истории ЭНАП рабочее празднество по случаю годовщины открытия нефти. Отмечалась эта дата во время коллективного (естественно, бесплатного) обеда в спортзале, где собралось девятьсот человек: рабочие, инженеры, техники, директора, гости. Была включена прямая телефонная связь с Сантьяго. К рабочим с приветственными речами обратились министр, генеральный директор ЭНАП Эктор Доносо; несколько ответных слов сказали рабочие, просили передать привет братьям по классу в Сантьяго. Потом было вручение премий (самую дорогую картину, в стиле Рокуэлла Кэнта, вручили учителю начальной школы, который бессменно работает здесь уже пять лет). А затем в центр огромного зала вышли мужчины и женщины - танцевать "куэйку". Женщины держат в одной руке платочек, а другой придерживают юбочку. Подруга инженера Рауля Леона, начальника нефтедобычи поселка Монантьялес, танцевала в джинсах. А джинсы в обтяжку, а за юбочку хоть умри, но держаться надо, без этого куэйка не куэйка, и поэтому она кое-как уцепилась за налитую свою ляжечку, - все можно нарушить, но закона куэики; нарушить нельзя.

(Я наблюдал за тем, как рабочие пили. Водки не было: на столах стояло только красное вино.) Моим соседом был шеф международного отдела ЭНАП Виктор, в прошлом журналист, сотрудничавший в правых газетах "Секунда" и "Ла Терсера". В шестьдесят третьем году он был тяжело ранен: карабинеры избивали женщину, он стал на защиту. Он потом пять лет лежал в госпиталях, и только в шестьдесят восьмом году его удачно оперировали и он вернулся к нормальной жизни.

– Только я не пошел в правые газеты. Я ведь вступился за женщину не потому, что она коммунистка, а просто потому, что она - женщина. Полиция умеет преподносить классовые уроки лучше любого профессора социологии. Я пошел в газеты, которые искали объективность. А сейчас меня направили помогать Нольберто.

Виктор, кстати, объяснил мне, что обольщаться по поводу всеобщей трезвости не следует: пьют здесь и водку. Но тех, кто пьет особенно сильно, вызывают руководители нефтепромыслов и поначалу тактично предлагают медицинскую помощь. Здесь есть специальное отделение в госпитале, где лечат алкоголизм.

– А кто не лечится, тех мы убираем, - добавил Виктор.
– Мы не можем позволить себе такую роскошь на острове - терпеть алкоголиков...

Потом Нольберто Родригес пригласил меня в маленький - всего на пятьдесят человек - поселок Монантьялес: там тоже нефтедобыча, там тоже его ждут рабочие. (Вдоль по дороге спокойно сидят стада "кайкэн". Это дикие гуси, те самые, за которыми мы с доктором Кирсановым летаем охотиться в Арктику или Астрахань. Здесь на них не охотятся; мясо гусей считается невкусным, и птицы надменно переходят дорогу прямо перед носом нашего "доджа".)

В Монантьялесе тоже выступали рабочие; тоже было награждение лучших; тоже самодеятельный оркестр серебряно и разноголосо грохотал туш, то и дело путая торжественный марш со свадебным гимном богу новобрачных. Но эта путаница не мешала празднику, она, наоборот, придавала ему неподдельную искренность и открытую "несрепетированность" чувств.

Нольберто передал мне очередную почетную грамоту и шепнул:

– Сейчас ты вручишь ее Мигелю - он у нас лучший шофер. Вручи от имени советских нефтяников.

– Какой же я нефтяник, Нольберто?

– Ты - советский, это главное. Можешь, в конце концов, вручить от имени советских писателей, если ты заражен духом формализма, - добавил он, усмехнувшись.

Мы с Мигелем потом долго мяли друг друга в объятиях, оркестр грохотал свадебный гимн, рабочие аплодировали, а Мигель тихонько шептал: "Но пасаран, камарада, но пасаран!" Потом началась куэйка, а потом жарили шашлыки на кострах, а после устроили шуточную гонку на велосипедах. Три женщины и девять мужчин на детских велосипедиках носились друг за другом по песчаной дороге, и начальник нефтедобычи Рауль Леон, успевший вернуться сюда из Сомбреро за полчаса до нас, взял первенство. Эухенио, слесарь по оборудованию, хлопнул его по плечу, сказал:

– Леон, это нечестно, тебе уступали дорогу, потому что ты начальник, за это мы будем тебя серьезно критиковать на первом же рабочем собрании.

Вернулись мы в Сомбреро поздно ночью. Нас отвели в прекрасную гостиницу. Мы свалились на широченные кровати, покрытые скрипучими - так они были накрахмалены - простынями, и сразу же заснули.

...Утром, приняв холодный душ, я вышел на улицу. Было пять часов, но жизнь уже бурлила вовсю. По поселку носились машины. Если не поворачивать головы ни вправо, ни влево, то кажется, что ты в центре какого-то модернистского города - масса машин, люди в касках, похожих на скафандры астронавтов; необычные здания. Но пройдешь сто метров - и начинается степь, край мира, Огненная Земля...

Около газовых костров, которые постоянно горят в степи, заметил овец. Эти греющиеся возле газовых костров овцы стали для меня символом Огненной Земли техника XX века и библейские отары. Да и остров этот назван "Огненным" потому, что матросы Магеллана увидали в ночи громадные столбы огня, уходившие в далекое небо, - видимо, ударившая молния зажгла навечно газовые костры, которые горят с тех пор многие сотни лет.

...Все машины на Огненной Земле покрашены в разные цвета - белый, желтый, красный, зеленый. Нольберто объяснил мне, что это не прихоть потомков испанских грандов, падких на украшательство. Просто, если передок "доджа" покрашен в красный цвет, значит, на этой машине работают бурильщики; в желтый цвет - машина принадлежит конструкторам новых разведывательных партий и людям, отвечающим за дороги на острове; белый цвет - администрация; зеленый производственники. Больше всего машин принадлежит производственникам - 320 великолепных "доджей".

– А как с запчастями?
– поинтересовался я.

– Американцы отказали нам в продаже партии запчастей. Необъявленная блокада - понятное дело. Но, в конце концов, существуют и "фольксвагены", и "газики"...

На Огненной Земле очень силен профсоюз. Весь этот день, до двух часов, пока мы не уехали в маленький поселок Куэн, нами занимался профсоюзный лидер Янкович - курчавый, рыжий, голубоглазый югослав, очень плохо говорящий по-словенски. Матушка его очень плохо говорит по-испански; жена его неплохо говорит по-английски; дети его великолепно говорят по-немецки интернациональная семья. Он рассказал много интересного. Например, поскольку он и его семья питаются за счет ЭНАП и живет он в бесплатном доме, принадлежащем профсоюзу, - пять комнат, холодная и горячая вода, телевизор, он получает на питание "условные деньги" - девять эскудо в месяц, за дом платит ."условно" пять эскудо в месяц (билет в кино стоит три эскудо). Так что заработная плата его ополовинена, поскольку живет он и питается за счет ЭНАП.