Чтение онлайн

— Вы делаете из мухи слона. Вы совсем не похожи на заговорщика. Ну какой же вы заговорщик?..

Он сказал это без всякого желания поддеть, но Николай Николаевич почему-то вышел из себя.

— Мальчишка! — в лицо Климу полетели мелкие брызги слюны.— Что ты понимаешь!.. Меня сделают заговорщиком, припишут склад оружия, поставят к стенке — и все из-за твоих дурацких затей! Ты забываешь, в какое время мы живем!

Клим тоже вскочил. Он дал себе зарок не вступать больше с Николаем Николаевичем в бессмысленные споры, но слова сами прорвали плотину:

— Великое время! Чудесное время! Чем вам не угодило наше время? Если вы честный человек—чего вам бояться? А если вы продались контрреволюции, как мой отец и ваш брат...

— Щенок! Он ушел на гражданскую войну, когда ему было столько же лет, сколько тебе!

— А когда его расстреляли, ему было столько же лет, сколько вам!

Они стояли друг против друга, их разделял только стол, но Клим знал, что между ними — пропасть. Ах, не все ли равно—сказать, сказать все, в самый последний раз!

— Вы испугались пистолета? А Би-Би-Си слушать вы не боитесь? А грязненькие анекдотцы гостям шептать на ухо — не боитесь? А защищать предателей?.. Советская власть виновата, что теперь зеркала такие не делают! Да вы посмотритесь в любое — увидите, какой вы есть! В своих саксонских чашках вы хотите утопить революцию! Не выйдет! Мелковаты ваши чашки!..

— За-мол-чи!.. — Николай Николаевич рванулся к окну и захлопнул форточку.— Ты с ума сошел?..— глаза у него стали белыми и круглыми — точь-в-точь — два циферблата без стрелок.

Клим опомнился. Волна ярости опала так же внезапно, как и взметнулась. Она разбилась о форточку.

— Над вами даже сумасшедшие смеются,— сказал Клим.

Он устало присел на диван. К черту слова! Разве ими что-нибудь исправишь? Николай Николаевич ходил по комнате, волоча ноги, задевая за стулья. Сегодня вечером придут гости, он будет играть в преферанс. Завтра—: понедельник. Зубной кабинет. «Откройте— закройте — сплюньте»... Клим посмотрел на его сутулую спину. Какая тоска!..

Он сказал — неожиданно для самого себя:

— Я уезжаю на Яву.

Николай Николаевич остановился и удивленно выпрямился.

— Да, на Яву,— повторил Клим.— Я знаю, вы скажете: это неразумно, глупо, наивно. Все это мне известно, Николай Николаевич,— он усмехнулся.

— Подожди...— Николай Николаевич обхватил голову ладонями, как будто она вот-вот развалится,— Ты?.. На Яву? Но ведь это...

— Да,— сказал Клим.— Вот именно. Вы совершенно правы... Для этого-то мне и нужен был пистолет. Банки грабить я не собираюсь.

— Послушай, Клим... Ты ведь... Ты просто дичь несешь! — Николай Николаевич наконец отыскал нужное слово.— На Яву? Кто вас пустит? Ведь это же... Самая настоящая дичь!..

Николай Николаевич постепенно оправился и овладел собой. Снова потекли закругленные, плавные периоды, но Климу казалось, что все это он уже давно слышал. Он как будто каким-то третьим оком наблюдал за собой и за дядей — и было почти невероятно: два человека сидят в одной комнате, они прожили вместе несколько лет и считаются даже родными по крови — но им никогда, никогда не понять друг друга. Дичь... Если бы он хоть лицемерил! Но ведь он в самом деле считает любую мысль Клима дичью...

Звуки шагов Николая Николаевича тонут в мягком ковре.— Ты еще молод, Клим, и судишь обо всем слишком прямолинейно. Кто внушил тебе, что от тебя зависит судьба мировой революции?.. Тебя еще многому научит жизнь, Клим... Ты слишком дерзок, слишком самонадеян. Но придет день — и ты вспомнишь о нашем разговоре...

Как хорошо, что он даже не принял Яву всерьез.

Сумрак ползет из углов кабинета. Николай Николаевич склоняется к лампе. Его лицо кажется мертвым и желтым, как у высохшей мумии.

11

Вечером Клим зашел к своему другу, и Мишка повел его в чулан—показать, что ему удалось приготовить для экспедиции: немного сухарей и лепешек, две большие связки воблы, несколько головок лука и перочинный нож. Кроме того, хозяйственный Мишка припас крючки и лески. Неизвестно, в каких передрягах они могут оказаться, а наловить рыбы — раз плюнуть! Клим подержал на ладони свинцовое грузило и почувствовал всю серьезность и неминуемость того, что произойдет на следующий день.

— А где Егор?

— Еще не приходил,— сказал Мишка.— Он обещал не раньше одиннадцати. Ты-то уже собрался?

Клим вспомнил, что не собрался, и заспешил домой.

— Смотри же, не забудь про сахар,—напомнил Мишка.— Да не проспи.

Они еще раз условились о встрече.

Потом Клим простился с Мишкиным семейством. Оська и Борька уже свернулись калачиками под одеялом, но увидев Клима, разлепили свои длиннющие ресницы и вперебой затараторили о самокате. Клим щелкнул каждого из братьев по лбу и сказал, что самокат они с Мишкой доделают. Как-нибудь. Ему стало грустно: он давно уже стал своим в этом доме. Он через силу улыбнулся тете Соне и дяде Давиду и подумал, что никогда уже не будет есть лепешек на рыбьем жиру. Он с детства ненавидел рыбий жир, но лепешки ел, чтобы не огорчить тетю Соню. И дядя Давид, уже никогда не будет рассказывать, почесывая свою волосатую грудь, как их команда трое суток брела к берегу, когда рыбницу в открытом море неожиданно сковало льдом...

А они еще ни о чем не подозревали и говорили, что Мишка — лентяй и что Клим должен постараться подтянуть своего друга к экзаменам. И Клим обещал. Он прощался как-то слишком долго и торжественно, и тетя Соня сказала:

— Ты что, навек уходишь?

— Мы завтра после школы должны сажать деревья в парке,— сказал Клим.— И если мы задержимся, то вы не беспокойтесь за Мишку, когда бы он ни вернулся. Ничего с ним не случится.

— Вот еще,— засмеялась тетя Соня, и под передником колыхнулся ее кругленький животик,— стану я беспокоиться! Да сажайте себе на здоровье.

Она ничего не понимала.
– Она вспомнит его слова завтра...

Мишка вышел его проводить. Звезды были весенние, мелкие и неяркие.

— А знаешь,— сказал Клим,— на Яве мы увидим Южный Крест. Его можно увидеть только в южном полушарии. Как по-твоему, Егоров не натрепался? Что-то его долго нет...

— Пустяки,— отозвался Мишка.— Явится, Егор не такой человек, чтобы трепаться.,

На углу они расстались, крепко пожав друг другу руки.

Клим вернулся к себе в половине одиннадцатого. Из спальни доносились приглушенные голоса. Наверное, все про то же — зеркало, чашка... Ему было противно красться,— но он прокрался к буфету и осторожно отсыпал в газету немного сахара из мешочка. Совсем немного, да и то лишь потому, что просил Мишка. Еще решат из-за этого поганого сахара, что он вор. Но немного — можно. С вами ничего не стрясется, уважаемая Надежда Ивановна, если вы принесете Свободе и Революции эту жертву! Рядом, в большой банке, он обнаружил яичный порошок. Николай. Николаевич за свои коронки предпочитает получать натурой — мука, масло, черная икра... И вот этот яичный порошок... Он отсыпал пару горстей в другой пакетик. Вот и все, хватит с вас, дорогой дядюшка. Чего доброго, еще вообразите, что сами сражались на Яве!