Чтение онлайн

В этом смысле открытие в самом Новгороде в 1951 г. семиметрового культурного слоя представляет значимость не меньшую, чем открытие скифских захоронений с золотыми украшениями в Куль-Обе в 1830 г. Их ценность заключается в том, что уникальный состав глинных напластований законсервировал в почве различных частей города целыми и в хорошей сохранности слои деревянных мостовых с комплексами усадебных построек. Они четко выделяются стратиграфически по времени функционирования в рамках X–XV вв. В раскопе Людинского конца масштабными исследованиями 2008–2010 гг. выявлены следы грунтовых дорог с обводными канавками возрастом не старше 900-х гг. И это предельный срок существования первых поселений вообще на Новгородской земле.

Какой же образ жителей на Волхове мы можем увидеть по обнаруженным древностям? В конце X — середине XI в., а это, напомню, время княжения Владимира и Ярослава, обнаруживается развитая система хозяйствования и межличностных отношений. Перед нами предстает уличная застройка домов с огородами и садами. Об этом, по крайней мере, свидетельствуют семена огурцов и косточки вишни. В хозяйстве — полный набор одомашненной скотины: козы, овцы, свиньи, коровы. Для заготовки сена на зиму использовались косы, для жатвы зерновых — серпы, для копки земли — железные лопаты, для вспашки — двух— и трех лезвийные кочедыки. У плотников был целый арсенал инструментов: пилы, сверла, стамески, скобели, гвоздодеры, топоры с наваренными лезвиями в процессе термической обработки, напильники по металлу и многое другое. Если разложить их в витрине хозяйственного магазина, то отличить по форме и по качеству от современных не сразу получится.

Особенность новгородской почвы тысячелетней давности заключается в повышенной влажности. Скотину на выпас гнали по улице. Дорога быстро превращалась в грязное, перемешанное с навозом месиво. Это явление в дождливое время повсеместное. Но в Новгороде, городе с давней плотницкой традицией, подошли к этому вопросу практически: стали настилать деревянные мостовые. Традиция укоренилась. Каждые тридцать-сорок лет настилы перекладывались. Погребов все по той же причине возле домов не копали. По крайней мере, их нет в Неревском раскопе. Да и сами дома не заглублялись в землю. Зимники обнаруживаются на береговой линии. Это были ямы, которые по весне забивались льдом для хранения мяса и рыбы. Над ямой сооружался сарай, который обязательно закрывался от посторонних на замок. Замки имелись двух видов: и неподвижные (они врезались в дверные косяки), и навесные; простые и с пружинным механизмом внутри. В сараях хранились и рыболовные принадлежности: железные уключины от лодок, гарпуны, большие промысловые крючки, крючки обычных размеров и блесна обманки149.

Уже в слоях X в. обнаруживаются ювелирные изделия. Это медные крестики, бубенчики различной формы, скорлупообразные фибулы, привески с колокольчиками, привески-лунницы из тонкой серебряной тисненой пластины, амулеты — коньки, привески в виде уточек с разным набором лапок, браслеты, перстни-печатки и еще многое другое150. Все ювелирные изделия изготовлены чаще всего литым способом.

В наборе детских игрушек встречаются лыжи, деревянные коньки, тряпичные мячики больших и малых размеров. Детишки тогда играли не только в лапту, но и любили побегать на пустыре с мячом. В слое XI в. появляются первые берестяные грамоты. Береста — не главный материал для письма. Тогда уже использовался пергамен. Но береста была удобна для небольших повседневных посланий (типа записок или писем). После прочтения их обычно разрывали или разрезали и выбрасывали. Полных посланий встречается мало. Но и того, что уже есть, достаточно для определенных выводов. Оказывается, письмом владели не только князья, бояре и монахи, но и многие простые новгородцы. В авторах угадываются женщины и дети. В берестяных грамотах сообщается о долговых обязательствах, о каких-то просьбах, семейных проблемах. Встречаются любовные послания, пожелания, предложения, иногда с использованием ненормативной лексики, легко поддающейся распознаванию. Среди адресатов берестяных грамот указываются жители Полоцка и Киева. Фактически география распространения берестяных грамот гораздо шире. Все это говорит об экономических и культурных связях Новгорода с югом Руси. Вместе с принятием христианства распространяется и мода на греческие имена с болгарским произношением. В тех же берестяных грамотах за XII в. читается имя Гюргеви, Гюряте, Гюргя. В XII в. — Григори. В XIII в. — Григори, Юргю, Юргию, Юрию.

Этот образ новгородца не совсем вяжется с образом примитивного первобытного общинника. Он выходит за рамки представлений об эпохе Ярослава Мудрого в серо-коричневых тонах. Это уже общество с более высокой степенью организации. Здесь не питаются дикорастущими травами и не бродят в невыделанных шкурах животных. В Новгороде, в отличие от Европы, ходят в бани и хлещутся вениками, что особо подчеркивает наш летописец. Для него вопрос, откуда пошла Русская земля, был тогда не менее актуальным, чем для нас. Он пытается заглянуть на двести лет назад, в дремучую древность. Он ставит вопрос не откуда пришли славяне, а почему земля стала называться русской. Для нас этот же вопрос звучит по-другому и в двух плоскостях: политической и национальной. Если следы первых поселений обнаруживаются только с X в. и уже с развитой феодальной системой социальных отношений, то является ли это население автохтонным? Если следы первых поселений обнаруживаются только с X в., а это относится и к другим этническим образованиям Волго-Окского междуречья, то с какой стати объявляется, что какие-то финно-угры жили здесь раньше славян? И, вообще, что это за этносы, которые вдруг исчезают? Археологи, опираясь на одно только предположение летописца XI в. о проживании на Оке «иных языц», делают выводы о существовании неких финноугорских племен. В подтверждение этого они ищут различия, но упорно не замечают сходства. Различия всегда можно найти. Ни один мастер-кустарь не сделает две абсолютно одинаковые вещи. Два мастера в соседних селениях — тем более. А если каждый из них стремится создать свою неповторимую вещь? Сходство у них может сохраняться в самой идее создания вещи. Коньковые привески с колокольчиками, с утиными лапками встречаются и в раскопах Новгорода, и в Ростове, и в Муроме. Их конфигурация для этнической идентификации не имеет никакого значения.

Раскопки в Великом Новгороде, о которых идет речь, вел А.В. Арциховский. Когда ему предложили продолжить археологические исследования там, он уже знал, где копать, — на Неревском конце, где, по мнению финноугристов, жило финское племя нерева. И площадь раскопа, и глубина уже заранее предполагалась и согласовывалась.

Прошло без малого двадцать лет с момента первых изыскательских опытов в Новгороде. По его личным воспоминаниям, раскопки в Ленинградской области он начал вести по заданию Академии истории материальной культуры в 1929 г. О действительных целях он упоминает вскользь и много чего недоговаривает. Между тем результаты тех раскопок вызвали в научных кругах бурную дискуссию. Сам Арциховский чудом тогда не угодил под колесо репрессий. С тех пор тему финно-угров больше никогда до конца своих дней не затрагивал, как и не употреблял само слово «финно-угры», деля этнические группы севера Руси на славянские и неславянские. Он уяснил для себя главное: дело здесь не в науке, а в политике. Можно не угадать настроения в партии и правительстве.

В те годы на страницах главных идеологических журналов обсуждался целый комплекс проблем, связанных с археологией: вырабатывалось отношение к дореволюционным исследованиям в этой области, к методологии самих раскопок. Поднимался вопрос о том, какое отношение археология как наука имеет к политике. Тогда же археологов старой школы стали обвинять в формалистическом вещеведении. Им ставилось в упрек увлечение формально-типологическими методами исследований, объяснение возникновения восточного славянства результатом миграционных процессов. Новые задачи формулировались вокруг темы становления коммунистической формации. От археологов требовалось обоснование на примере вещественного материала существования родового доклассового первобытно-коммунистического общества. Следы такого общества Арциховскому и было поручено найти в древнем Великом Новгороде.

Начал он, по его же собственным воспоминаниям, с разведочных раскопок курганов и на селище Городище близ Новгорода в 1929 г. Над ним еще довлела установка Уварова о бесполезности археологических изысканий в самом Новгороде.

За два сезона раскопок команда Арциховского ничего древнее XII в. на Городище не нашла. Копать в Новгороде решено было в 1932 г. Местом раскопок выбрали Славенский конец. Древнее деление города на концы (Плотницкий, Славенский, Гончарский, Загородский, Неревский), приведенное по плану Новгорода из статьи А.В. Арциховского и Б.А. Рыбакова «Раскопки на Славне в Новгороде Великом» (журнал «Советская этнография». 1937. № 3), логично подсказывало, где жили славяне, — на Славенском конце. Работы велись с перерывами, что вполне понятно, учитывая то неспокойное время. Здесь толщина культурного слоя составила всего не более 3 метров. Обнаружены были мастерские кожевника, сапожника. Выявлено три слоя деревянных сооружений. Вывод, к которому пришел Арциховский, был категоричен: предположение об особой древности Славенского холма не подтверждается. Никаких слоев старше X в. не обнаружено.

Параллельно раскопкам Арциховского по инициативе Новгородского музея археологические исследования ведутся на Неревском конце. Руководили работами С.М. Смирнов и Б.К. Мантейфель. Ими было вскрыто 18 ярусов деревянных построек с глубиной раскопа 6 метров. Интересно то, что все древние артефакты, а их оказалась не одна тысяча, потом бесследно исчезли. Возможно, они не попали в список ценных предметов при спешной эвакуации во время войны. В воспоминаниях Смирнова151 о раскопках на Неревском конце вообще не говорится ни слова. Нет ничего подобного и у Мантейфеля. Небольшой отчет о тех раскопках написал А.А. Строков в новгородском сборнике в 1937 г., но широкой публике они не известны. Похоже на то, что и там предметов старше X в. найти не удалось. Вопрос о варяжской легенде, а вместе с тем и о первобытном коммунистическом обществе как-то само собой повисал в воздухе. Оставалось либо признать теорию миграций вообще, либо продвигать идею ограниченной автохтонности, то есть о появлении славян на Русской равнине в неотдаленном прошлом.

Решение этого вопроса мы находим у известного историка-марксиста М.Н. Покровского (ум. 1932). Он написал книгу «Русская история в самом сжатом очерке», которая, с одобрения В.И. Ленина, стала единственным официально одобренным учебником истории в СССР в 1920-х гг. Варяжский вопрос он представил в несколько упрощенном виде, чтобы понятно было малообразованным крестьянам и пролетариям. О начале «русского государства» (в кавычках у Покровского) сохранилось предание, записанное спустя триста лет, после того, как появилось первое известие о славянах. «По этому преданию, основателями первых больших государств на Восточно-европейской равнине были не славяне, а пришлые народы: на юге — хозары, пришедшие из Азии, а на севере — варяги, пришедшие со Скандинавского полуострова, из теперешней Швеции. Потом варяги победили хозар и стали хозяевами на всем протяжении этой равнины. Это предание новейшие историки часто оспаривали из соображений патриотических, т. е. националистических; им казалось обидно для народного самолюбия русских славян, что их первыми государями были иноземцы. На самом деле это не менее и не более обидно, чем то, что Россией с половины XVIII в. управляло, под именем Романовых, потомство немецких, голштинских герцогов (подлинные Романовы вымерли в 1761 г. в лице дочери Петра I — Елизаветы, у которой не было детей). То есть это вовсе никакого значения не имело, и то, что первые новгородские и киевские князья, которых мы знаем по именам, были шведы по происхождению (что несомненно), совсем неважно. Гораздо важнее то, что эти шведы были рабовладельцами и работорговцами…»152

Таким образом, по мысли Покровского для историков-марксистов совершенно не важно, кем был Рюрик, важен был сам прецедент классовой борьбы в российской истории, к тому же ярко описанный. Ведь он мог послужить рубежным моментом начала феодализации общества, смены социально-экономической формации. Восстание новгородцев, распри бояр, призвание варяга Рюрика на княжение в Новгород есть доказательство классовой борьбы в средневековой Руси — и это важно! Но в то же время сомнению не подлежит и шведское происхождение Рюрика. От шведских же слов, утверждал Покровский, происходят русские слова «князь» — «конунг», «витязь» — «викинг». Так норманнская теория официально получает прописку в советской исторической науке. Покровского после его смерти будут много критиковать, что-то поправлять, найдут кучу ошибок. Но незыблемым останется его версия варяжского предания.