Кто скрывается за тьмой?
Шрифт:
— Я глупая. Наивная. Маленькая глупая мышь.
— Я доверилась. Я влюбилась. Как идиотка…
Слова вспыхивали в голове, как ожоги.
Каждое из них было пощёчиной. Она вытирала слёзы, но они текли снова — будто душа разрывалась от перегруза, как иллюминатор при падении давления.
— Я поверила, что кто-то вроде него может полюбить такую, как я.
— А он? Он просто играл. Тонко, красиво. Как и все…
Она вытащила платок, промокнула глаза.
Бесполезно. Всё бесполезно.
– --
И тут — внутренний хриплый звук. Где-то внутри. Где-то под рёбрами.
Пума.
Слабая. Истощённая. Почти неслышимая.
— Ты оставила нас… Ты оставила её…
— Пантера… больше не с нами… ты… ты позволила ей исчезнуть…
И Пума заскулила. Тихо, жалобно.
Как дитя, потерявшее мать.
Как зверь, брошенный в пустыне.
— Я не знала… я… я думала, что делаю правильно…
— Ты сбежала, не дерясь.
— Я… не смогла… мне было страшно…
— Я слабая. Я такая слабая…
Она свернулась в кресле, крепче обхватив себя за плечи, и продолжила плакать. Без страха, без стыда, без остатка. Слёзы струились по подбородку, за шиворот, в вырез платья. Она даже не замечала, как дрожит.
В этот момент она ненавидела себя. За доверие. За мягкость. За любовь.
И в то же время — жалела себя, как раненого зверя.
– --
В иллюминаторе — только облака.
Молчаливые. Как Пантера.
Та, которая больше не придёт. Не утрёт слёзы хвостом. Не скажет: «Встань и иди».
— Ты сама ушла. Одна.
Мешочек с костями лежал в её рюкзаке, как чужая судьба. Холодный, будто каменный. Но и он — молчал.
— Мне страшно, — прошептала она в пустоту. — Мне так страшно… я не знаю, что делать…
В ответ — тишина.
И звук мотора, уносящего её в небо без крыльев, без плана, без надежды.
Город, который меня не ждал
Париж встретил её серым небом и тусклым светом фонарей. Он был не праздничным, как на открытках, не романтичным, как в фильмах. Он был пустым. Чужим. И неприветливым.
Как будто сам город знал, что она сбежала. Что она сломалась.
Огромное здание аэропорта скрылось за спиной. На выходе — глухая тишина, промозглый воздух. Лето здесь было не ярким, а застывшим, как будто кто-то положил на мир фильтр одиночества.
Такси долго не было. Когда подъехало — водитель курил, пах как табачный пепел, и ни слова не сказал. Она сунула ему адрес, заранее записанный на бумажке, и села на заднее сиденье, обхватив себя за плечи. Всё внутри ещё сотрясалось от боли.
– --
Париж проносился за окнами — грязный, облупленный, с угрюмыми стенами. Стены дышали — не любовью, как в романах, а влажной скукой. Она смотрела на граффити, на выцветшие афиши, на мокрые булыжники. И всё это казалось ненастоящим, как в плохом сне.
Я сбежала… я одна… я больше не знаю, кто я.
– --
Отель оказался небольшим, старым, с витиеватыми лестницами и тяжёлым ключом на рецепции. Её номер — третий этаж без лифта.
Маленький, с узкой кроватью, клетчатым покрывалом и видом на каменную стену. Даже окно не открывалось полностью.
Она рухнула на кровать. Просто закрыла глаза и… не заплакала. Не потому что легче — потому что даже на слёзы не было сил.
– --
На следующее утро, шатаясь как с похмелья, она вышла в ближайшее кафе — нужно было поесть. Хоть что-нибудь. Хоть кофе.
Села за маленький столик у витрины, уронив подбородок на ладонь.
И тут появился он.
Худой, в красках, с грязной кистью за ухом. В рубашке, испачканной зелёным и синим. С глазами цвета сухой травы и резким акцентом.
— Мадмуазель... вы как утро… но мокрое, — сказал он, широко улыбаясь. — Вы… капля дождя на стекле, oui?
Она не поняла. Нахмурилась.
— I mean… you… sad, yes? But beautiful sad. Like… like when dog dies in film but camera still shows rainbow. Very poetic.
Она моргнула. Хотела встать и уйти. Но не встала.
Он не отошёл. Сел за соседний столик и протянул ей салфетку.
Нарисовал на ней смешную девочку в балетной пачке.
— Look! She dance! Very good, yes?
Она вздохнула.
— У вас… странные метафоры.
— Да, I know, I know, — он кивнул. — My English very… tres mauvais. But my smile… international.
Он улыбался, как идиот. И она терпела. Терпела его глупые сравнения, его кривую речь, его дурацкий рисунок.
Потому что в глубине — ей было всё равно.
Потому что если сейчас она уйдёт, то может вообще раствориться в этом городе.
– --
— You alone?
Она кивнула.
Он снова что-то сказал — она не поняла. Но в том, как он это сказал, не было жалости. Было тепло. Простой человеческий жест: "Ты жива. И этого пока достаточно."
Она отвела взгляд в окно.
Париж за стеклом всё ещё был чужим.
Но теперь он дышал.
Глава 21
Когда зверь молчит
Город был чужим, как будто вырезан из сна, который давно следовало забыть. Дома здесь стояли слишком близко друг к другу, окна казались глазами, которые не мигают. Джессика шла по мокрому тротуару, и каждый её шаг отдавался эхом в бетонных стенах. Шум машин был глухим и далёким, словно сквозь вату.
Внутри неё было пусто.
Пума молчала.
Когда-то она ощущала её присутствие — как горячее дыхание в груди, как напряжённый нерв под кожей. Теперь — тишина. Не злость, не протест — просто чёрная, вязкая пустота. Как будто зверь задремал навсегда. Или ушёл.
Она остановилась у перекрёстка. Светофор мигал красным, и ей вдруг стало страшно — не перед машинами, а перед собственной беспомощностью. Что она делает в этом городе? Зачем сбежала? От кого? От чего? И — есть ли теперь путь обратно?