Чтение онлайн

– Бакс хочешь пощупать?

– Че-го?

– Ну, доллар в смысле.

– Откуда он у тебя?!

– А у нас сегодня немцы гуляли из совместного предприятия. У них рубли кончились и они с нами долларами расплатились. По баксу на каждого…

При ближайшем рассмотрении доллар, конечно, впечатлял. Во-первых, он был намного больше рубля размерами. Да что рубль! Он был крупнее трёшки, пятёрки, десятки, двадцатипятирублёвки и даже пятидесятирублёвки – то есть самой солидной купюры, которой когда-либо в жизни обладал Крылов. Во-вторых, его насыщенные тёмно-зелёные орнаменты, украшенные глубокомысленной орлисто-пирамидальной символикой и латинскими изречениями типа "e pluribus unum" и "novus ordo seclorum", гляделись куда круче жухлых, как осенняя листва, советских дензнаков, пестрящих к тому же странноватыми надписями типа "адзин рубель","три карбованцi", "чинч рубле", "он манат" и даже "жыйырма бес сом". Ну, и в-третьих, американский президент, изображённый на обратной стороне, смотрел прямо на тебя, причём смотрел спокойно, доброжелательно и с подкупающим интересом. Так, словно вот-вот собирался спросить: "Как твои дела, комсомолец? В институте, на работе, в личной жизни? Всё о-кей и ноу проблем?"

Но было и ещё кое-что, делавшее эту встречу с долларом странно волнительной. И этим "кое-что" было давнее и тайное пристрастие Крылова к американским фильмам. То есть нельзя сказать, что к родному кино он был равнодушен – боже упаси! Отечественные фильмы он любил нежно, преданно и порою – до слёз. Так, он каждый Новый год традиционно пересматривал рязановскую "Иронию судьбы или С лёгким паром" или рязановскую же "Гусарскую балладу", каждый День Победы – "Белорусский вокзал", "Летят журавли", "Освобождение" или "В бой идут одни старики", а в обычные дни – "Табор уходит в небо", "Полёты во сне и наяву", "Сказ про то, как царь Пётр арапа женил", "Безымянную звезду", "Осенний марафон" и ещё великое множество тончайших, умнейших и духовно просветляющих лент, размеренное чередование которых на экране семейного "Рекорда-714-ТЦ" представлялось ему таким же естественным природным явлением, как чередование дней недели или времён года…

От штатовских фильмов ничего похожего Крылов не ждал в принципе. Более того: он их и фильмами-то не считал в том смысле, который привык вкладывать в понятие – "художественный фильм". Для него они были… Ну, в общем – репортажами с другой планеты. Причём ещё со времён пионерского детства он прочно усвоил, что жизнь на этой планете мрачна, безрадостна и жестока, и основана на циничном обмане горсткой богачей миллионов простых и честных тружеников… В этом сокровенном знании Крылова укрепляли и школьные уроки истории, и ежедневные выпуски программы "Время", рассказывающие об очередном кризисе в мире капитала, и, разумеется, репортажи горячо любимого им журналиста-международника Валентина Зорина, который, стоя на фоне нью-йоркских небоскрёбов, окутанных то ли смогом, то ли серыми дождевыми облаками, настойчиво вопрошал с экрана: "Так куда же ты движешься, Америка восьмидесятых? Какие новые социальные катаклизмы ждут тебя завтра? Сегодня утром я вышел на Пятую Авеню – эту, пожалуй, самую респектабельную улицу США. Вышел лишь затем, чтобы ещё раз вглядеться в лица простых американцев и, возможно, отыскать в них ответы на эти непростые вопросы. Люди спешили по своим делам, не обращая внимания на сверкающие огнями витрины дорогих супермаркетов. Их лица были озабочены и полны тревожных предчувствий. Накрапывал мелкий дождь. С Атлантики дул холодный пронизывающий ветер… И я подумал: так хватит ли решимости у нынешней американской администрации осознать всю пагубность и бесперспективность курса на конфронтацию с миром социализма, авторитет которого на международной арене сейчас высок, как никогда? Хватит ли политической воли пойти навстречу чаяниям собственного народа, уставшего от нагромождений лжи и экономических неурядиц?!.."

Так вот: целиком соглашаясь с любимым журналистом насчёт исторической обречённости Америки, американские фильмы, тем не менее, Крылов смотрел со всё возрастающим кайфом. И кайф этот был продиктован вовсе не игрой актёров или закрученностью сюжета. Самыми лакомыми для Крылова были как раз моменты, к сюжету напрямую не относящиеся. А именно: чередование на экране огромного количества красивых, добротных и явно недешёвых вещей, обеспечивающих героям весьма комфортное существование. Особенно захватывали Крылова начальные сцены: там, к примеру, из собственного дома с бассейном мог выйти человек в отлично сшитом костюме, сесть в "мерседес", приехать в ресторан на Манхэттэне, встретиться там с приятелем, сытно отобедать, выкурить сигару и затем обронить как бы между прочим: "Знаешь, Пол, а ведь я, если честно, давно на мели…" И спустя минуту вдруг выяснялось, что этот с виду весьма респектабельный человек – на самом деле лишь простой(!!!) американский полицейский, уволенный за принципиальность и живущий на пособие по безработице… На подобных сценах крыловское воображение, как правило, пробуксовывало. Поскольку в его понимании "оказаться на мели" означало совершенно другое. Ну, к примеру, остаться за неделю до стипендии с последней трёшкой в кармане…

Но, слегка побуксовав, его воображение в конце концов успокаивалось и целиком отдавалось обволакивающей власти Голливуда. И Крылов на два часа перевоплощался в очередного заокеанского героя – неизменно сильного, решительного и фантастически везучего. Он так же лихо гнал машину по ночным улицам (причем улицы эти, в отличие от скудно освещённых московских, вовсю полыхали неоновым заревом, а машина, в отличие от отечественных "волг" и "москвичей", заводилась с пол-оборота…). Он так же ловко носил дорогие костюмы и настоящие фирменные джинсы (причём костюмов у него было штук десять, а джинсов – вообще пруд пруди…). Он так же умело дрался, точно стрелял, разбивал сердца большегрудых красоток и держал своё мужское слово – твёрдое, как гранит. И, разумеется, так же легко и непринуждённо тратил деньги – вот эти самые бумажки с портретами американских президентов – и всегда был уверен, что даже в самом захолустном городке он купит то, что захочет (причём без всяких дурацких очередей, списков, талонов и вкрадчиво-нервозных вопросиков вроде: "А вы за кем стоите, гражданин?!.."). Более того! Он так же оказывался в финале обладателем дипломата, набитого пачками стодолларовых купюр (а какой же настоящий американский фильм без заветного дипломата с купюрами?!…) и, уносясь в серебристом "боинге" к каким-нибудь пальмово-банановым кущам, так же пьянел от сладостных предвкушений и так же чувствовал себя – властителем мира…

Но "боинг" таял в прямоугольном небе, титры блекли, музыка обрывалась, в зале загорались дежурные плафоны и Крылов вместе с остальными зрителями шаркал к выходу, поглубже нахлобучивая шапку и плотнее кутаясь в шарф. И, разумеется, восстанавливал в голове правильный ход мыслей, напоминавших, что всё увиденное – лишь обманка, сказочка и ловкий голливудский трюк. Поскольку – хоть убейте, славяне! – но разве так бывает, чтобы человек честно заимел чемодан денег?! Ведь у обычного нормального человека не может быть таких сумм! Потому что честные деньги, как известно, распределяются между людьми более-менее равномерно. Как у него в семье, как во всех других семьях, которые он знал. У кого-то зарплата – сто рублей, у кого-то – двести или даже триста, но – всё равно, всё равно! Никакие чемоданы с пачками купюр тут и близко не стояли…

И если, допустим, у тебя вдруг объявился чемодан денег, значит, ты наверняка совершил что-то ужасное. Наверняка! Взял, к примеру, и ограбил большое количество людей. Присвоил их зарплаты, пенсии и стипендии. Заставил их нервничать, плакать, хвататься за сердце и, возможно, даже вызывать "неотложку"! А раз так, то это – преступные деньги, которые до добра не доведут. Поскольку – одно из двух, славяне, одно из двух! Либо тебя потом крепко замучает совесть, как Родиона Раскольникова или Егора Прокудина, и ты сам однажды во всём сознаешься и скажешь людям: "Простите меня, люди!" Либо к тебе явятся суровые оперативники МУРа и в мгновение ока защёлкнут наручники на твоих дрожащих запястьях… Но в любом случае: какие уж тут серебристые "боинги" и банановые кущи? И какой ты тогда, к чёрту, властитель?!…

Они встают под лампой дневного света, мигающей в конце коридора, и подносят купюру к глазам. С одной её стороны изображён мрачноватый дом с колокольней, надписями "The United States of America", "One handred dollars" и жирными цифрами "100" в каждом углу. С другой стороны из овала, похожего на музейное зеркало, на них смотрит бородатый мужик, под которым мелкими буквами значится: "Franklin". Других деталей они разглядеть не успевают, поскольку рядом хлопает дверь:

– Паспорта получите.

Пока занимались паспортами, в кабинете возникает мужчина – лет шестидесяти, сухощавый, в светлом замшевом пиджаке и рыжих вельветовых брюках. Его голова, мягко обрамлённая длинными льняными волосами, странно напоминает только что увиденный портрет со стодолларовой купюры. Он занимает свободный стул в углу и всё время, пока они шуршат бумажками и расписываются, с весёлым любопытством поглядывает то на одного, то на другого. Заметив, что формальности улажены, он тут же приподнимается и протягивает им руку.

– Гардинг, Борис Сергеевич. Консультант по странам Латинской Америки. А вы, наверное, Алексей?

– Ага.

– Ну, значит вы – Валера…

Дама звенит ключами:

– Борис Сергеич, я на обед. Может, вы их в главном здании проинструктируете?

– Конечно, Марина Сергеевна.

Они выходят на воздух. На площадке перед главным зданием машин заметно прибавилось. Консультант оборачивается:

– Давайте-ка, ребятки, мы внутрь не пойдём. Я вам просто обрисую ситуацию, а дальше вы уж сами сориентируетесь… В общем, год назад в Мехико летала наша делегация. Все, естественно, люди маститые, и все – в возрасте. И была у нас там встреча с молодыми мексиканскими редакторами. И после этой встречи возникла идея, что было б правильней, если б с молодыми тоже общались молодые. Ну, и решили в итоге, чтобы в Мехико кто-то из наших студентов слетал. В русле, так сказать, процессов гласности и перестройки… Всё ясно?

Крылов энергично кивает. Буртин морщит лоб:

– Ну, а делать-то что надо? Конкретно?

В глазах консультанта вспыхивают два острых огонька.

– Да общаться, ребятки! Просто слетать и по-человечески пообщаться. Они вас будут спрашивать, вы их будете спрашивать. Расскажите им что-нибудь…

– Что рассказать?!

– Да всё, что хотите! О том, к примеру, что вас, как будущих советских редакторов, волнует по-настоящему. Что для вас главное в жизни…

Крылов задумывается.