Чтение онлайн

Много таких историй осталось со мной навсегда. Но остались и те невыразимые впечатления, без четких очертаний, не облеченные в слова. Они кружатся, переворачиваются, плывут, как под парусом. Какое-то периодическое гудение чудесного баса Глигория: «Живу, как царь? Не-е-е-ет, как свободный человек!» Какие-то яркие точки, посыпанные фиолетовой пылью, колышущееся пламя огня, скрип сырой ветви, кривая арфа внезапного дождя, месяц, турецкой саблей лежащий на дне моря, среди облаков, черных кораллов. Вода, клокочущая в котелке. Отблеск огня на лицах, шапка, надвинутая на нос. И робкий шелест листьев одинокого тополя над нашими головами. И это блаженное погружение в сон, когда усталость тела очищает и изгоняет все злые помыслы, которыми, и только ими, полнится наше подсознание. Отданный на волю воде, которая течет, как время, я понял: все, что происходит сейчас, однажды будет называться «в прошлом году», да так и с рыбной ловлей и с беседами рыбаков — дни на воде всегда превращаются в истории.

Так же случилось и с моим Данило, когда после серьезного длительного рыболовного поста я наконец-то нашел нового друга из лодки, одержимого и немножко Рипа ван Винкля, [20] каким и должен быть настоящий рыболов, при этом я самого себя не исключаю, безумие всегда уравновешивает безумие. Да и от старого Николича я наслушался историй, тех или иных, а потом их обнаруживал в его романах и сборниках повестей. Вот как он рассказывал:

Был рабочий день, люди — на полях или в садах. Кто-то в хлеву, с коровами. Все те, о которых мы и не задумываемся, и уж тем более не благодарим их за парное молоко, горячий хлеб, свежие персики.

Я спустился через виноградник в темноте. В предрассветных сумерках закинул удочки. Закурил, сидя на траве, спустив ноги с подмытого течением берега. И на рассвете увидел какого-то рыбака выше по течению, который проверял сети. Достает багор, трясет сеть. Но я не вижу, что бы он наклонялся достать рыбу или положить ее в лодку.

Он далеко, где-то метрах в ста.

Вода относит его, время от времени он веслом возвращает лодку на прежнее место.

Я возился с карпами. Только положу в садок одного, сразу второй клюет, еще больше, килограмма на полтора.

От постоянного приготовления приманки из мамалыги и закидывания удочек у меня голова шла кругом. Сосредоточенный на удочках, я и не взглянул бы на того рыбака, если бы он что-то мне сказал.

Оборачиваюсь, вижу: он далеко от берега, но сеть не вытаскивает, а гребет веслами. С трудом разбираю слова.

— Что такое, друг?

— Сейчас ты у меня увидишь что такое «дружба», за то, что ты тут в темноте натворил!

Он направил лодку ко мне, оценивая, где лучше пристать.

— Ты о чем?

Мне защищаться нечем, а он настоящий великан.

— Теперь вижу, кто у меня крадет рыбу из сетей.

Он схватился за ветви склонившейся ивы, но тут, на мое счастье, быстрое течение делает поворот, и он запутывается в ветвях. Но продолжает грозить.

— Ты у меня, братец, воровать больше не будешь.

— Ты чего, Миленко!?

Я оборачиваюсь и, слава богу, вижу одного из тех, с которыми познакомился здесь, на рыбалке. Мате или Здравко, не важно. Тот великан все еще держится за ветви над водой и говорит:

— Он у меня всю рыбу украл, все сети пустые!

— Ты что такое несешь! Да ты хоть знаешь, кто это?

— Да какая мне разница, пусть свое получит!

— Не связывайся с Срджей, это его кум…

Но тут его вода как-то отрывает от ивы, несет вниз по течению. Он начинает невольно работать веслами, пытаясь освободиться от ветвей и продолжая грозить, как грозят отступающие, стараясь показать, что это не бегство.

Храбрец уплыл. А я спрашиваю:

— Что это за Срджа?

— Начальник милиции в Инджии.

— Мой отец ловил рыбу и зонтом — начал было рассказывать Данило, когда мы сидели в лодке, наклонившись над водой и ожидая, что начнет клевать. Встали мы на самом рассвете, пересекли большую реку, заплыли в протоку, привязали лодку к старой иве над широким глубоким омутом, где крутились наглые лещи, забросили приманку, поставили спиннинги… и ждали. Ожидание на рыбалке — это самое странное ожидание на свете, под облаками. Время здесь исчисляется особым способом, всеми чувствами, но не часами. Час на воде — как год, или как минута, в зависимости от того, как это ощущается древним инстинктом охотника, который есть в каждом из нас. Солнце взошло, издалека доносился гул линии электропередач, такое непрерывное, монотонное, усыпляющее з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з.

— Как это — зонтом? Что, он раскрывал его в воде и погружал, как намет?

— Нет, зонт служил ему удочкой. Довоенные зонты были прочные, когда их раскроешь, становятся большими, как цирковой шатер, ручка длинная, больше метра, ткань навощенная. Такой зонт защищал и от дождя, и от солнца, а в теплую сухую погоду человек опирался на него, как на трость. Когда я шел рядом с отцом, ручка зонта терлась о мое ухо, а я был долговязый, с тонкими ногами, вот и считай, какой длины зонт. Любой уважающий себя господин всегда носил с собой зонт, в любую погоду — солнце ли, дождь ли, в канотье и с таким зонтом, и зимой, и в жару. А мой отец был именно таким господином. Все знали, какой порядок, когда он выходил из дома, брюки были наглажены так, что об их стрелки можно было порезаться, белая рубашка перепоясана ремешком и застегнута на все пуговицы, канотье и, разумеется, зонт, без зонта никак.

— И?

— Ну, и идем мы так к дядьям. Мама меня наряжает и сама надевает лучшее платье, вся светлая, рыжеволосая, держит меня за руку, а отец идет в двух шагах позади нас, по тогдашнему обычаю. Идем по мосту через Белый Дрим, отец, как настоящий страстный рыбак, обязательно останавливается посередине и слегка наклоняется над ограждением, посмотреть, нет ли какой-нибудь форели в тихом закутке за опорой моста. Сам знаешь, самые крупные рыбы вертятся под мостами, там течение замедляется и вода успокаивается, а рыбы там избалованные, ждут, что им водой что-нибудь принесет или что-нибудь упадет сверху. «Ага, есть одна», — говорит отец, рукой нам показывает, чтобы мы отошли в сторону, чтобы не спугнуть рыбу. Из кошелька, который он носил в заднем кармане брюк, достает моток английской лески, это как теперь нейлон, а тогда, говорят, был дороже золота, привязывает красную мушку с петушиными перьями, из маминой сумки достает катушку суровых ниток, отмеряет три сажени, с такой точностью, будто бы линейкой измерил, на глаз определяя расстояние до поверхности воды. Один конец нитки привязывает к верхушке зонта, с другой стороны прицепляет английскую леску с мушкой и закидывает по течению на метр выше от рыбы, чтобы ей вода принесла наживку. Форель же прожорливая, и сразу бросается на наживку, зрение у нее идеальное, малейшую тень заметит, но не может увидеть, что у нее над головой. Отец подсекает зонтик-удочку, кричит: «Попалась, попалась!» — рыба вырывается, но крючок у нее уже глубоко в глотке. Вырывается бешено, делает несколько прыжков, все более коротких и слабых, и через минуту- две устает, а отец перекидывает ее через ограждение, и она падает к моим ногам, а я весь дрожу от волнения, глядя на ее темную спинку, коричневые бока в красных пятнышках и молочно-белый живот. Форель жадно дышит черно-красными жабрами, еще два-три раза подпрыгивает на мосту и затихает. «Дай платок», — говорит отец маме. Она достает из сумки светлый ситцевый платок, а отец заворачивает в него рыбину, которая мне кажется такой же большой, как я, хотя в ней было всего килограмм-полтора, но по моим впечатлениям это было что-то большое и волнующее, одновременно радостное и печальное, я чувствовал, как колотится у меня сердце. Отец говорит: «Ну, порадуем брата, а заодно я ему покажу, кто лучший мастер».

Тут мой поплавок дергается — лещ заглатывает приманку, я тяну леску спиннинга поворотом катушки и достаю настоящую королеву вечеринки, которая закрыла бы собой все дно сковороды.

— Ух, эти твои штуки, один пластик, — говорит Данило, глядя, как я достаю рыбу. — Мы с Младеном однажды осенью каждый по десять таких рыбин домой приносили, вся многоэтажка после обеда пахла рыбой. Леща я люблю ловить больше всего, а вот есть его не люблю. У него много мелких косточек, будто ешь зубную щетку.

— Да, бывало, — говорю я.

— Бывало. А вот, рассказывал я тебе, как Младен за один раз сломал пять своих бамбуковых удочек, знаменитых спиннингов из «тонкина»? В наше время не было этих ваших «дайвов», «квиков» и «старое».

— «Силстаров», — поправляю я его.

— Да всего не запомнишь, все это приманка для легковерных, таких, как ты. Вот это, видишь, удочка. Ей двадцать лет. Сухой, как порох, но крепкий бамбук, столько рыбы она наловила, что три таких лодки можно заполнить.