Кто я для тебя?
Шрифт:
— Что ты делаешь? — бесцветным голосом спросил Гилберт.
Эржебет скользнула на постель, прилегла рядом с ним и прижала пальчик к его губам.
— Ш-ш-ш… Я всего лишь хочу тебя немного согреть.
— Не нужно себя при… — резко начал он, но она поцелуем заставила его замолчать.
У его губ был сладкий привкус вина и еще, совсем чуть-чуть, горько-стального пороха.
Эржебет прижималась к Гилберту, целовала его отчаянно и пылко, пытаясь своим дыханием передать ему жажду жизни.
«Ну же! Ну! Вспомни, что ты мужик! Большой и сильный! Сожми меня в объятиях, как ты всегда это делал! Впечатай в матрас! Возьми так, чтобы стало больно!»
Но Гилберт не отвечал на ее призыв, лежал неподвижно, и ей казалось, что она целует каменного истукана. Эржебет отстранилась и натолкнулась на его непроницаемый взгляд.
— Прекрати, — сухо произнес он. — Сколько раз можно повторять? Уходи. Я не хочу тебя видеть.
Эржебет затрясла головой.
— А я еще раз скажу — нет. Я нужна тебе… Я хочу помочь. Не гони меня. Позволь мне разделить твою боль.
Не дожидаясь новых возражений, она приподнялась и уселась Гилберту на колени. Эржебет склонилась над ним, ее волосы скользнули по его груди, накрыли их обоих шатром, и Гилберт едва заметно вздрогнул.
«Все же ты еще не до конца впал в апатию, да?»
Она поцеловала его, опять не получила отклика, но не отступила: чмокнула его колючую щеку и протянула дорожку из поцелуев по шее. Когда она добралась до трепещущего кадыка и, не сдержавшись, чуть прикусила тонкую кожу, раздался судорожный вздох, и она поняла, что на верном пути… Эржебет спустилась ниже, покрывала поцелуями грудь Гилберта, гладила его плечи, с наслаждением вслушивалась в его прерывистое дыхание.
«Да, да, думай обо мне. О моих губах, о моих руках… Забудь о невзгодах. Сейчас здесь только ты и я. Со мной ты всегда будешь победителем… Всегда…»
Эржебет игриво подула на легкий пушок волос у него на животе, скользнула языком в ложбинку пупка, заставив Гилберта тихо застонать. Но дальше на ее пути встал пояс штанов.
Эржебет вскинула голову, встретилась с Гилбертом взглядом и тут же окунулась в знакомую алую бездну. Именно это она и жаждала увидеть: ничем не замутненное желание, почти животная страсть. Да все, что угодно, лишь бы не ужасная пустота!
Она осторожно провела рукой по встопорщившейся ткани танов, вопросительно взглянула на Гилберта.
— Я могу…
Он чуть качнул головой.
— Если не хочешь, Лизхен, то не…
— Сегодня все будет так, как хочешь ты. — Она улыбнулась.
— Тогда… ты… — хрипло начал Гилберт.
— Да…
Эржебет потянула его штаны вниз, и Гилберт сдавленно охнул, когда ее пальцы коснулись его возбужденной плоти. Она замерла в нерешительности, рассматривая его и запоздало сомневаясь — сможет ли? Эржебет раньше никогда не делала такого, хотя, конечно же, слышала. Шепоток прикрывавшихся веерами фрейлин, более откровенную и грубую болтовню служанок… Ей было неловко, стыдно, как девственнице перед первой брачной ночью, но она хотела, чтобы ее Гилу было хорошо. И она решилась…
Эржебет ласкала его губами, языком, сначала неумело и робко, но все смелее и смелее.
Гилберт низко стонал, что-то бессвязно бормотал, но иногда ей удавалось расслышать ругательства или сбивчивые заверения в том, что она самая лучшая женщина в мире. И главное — рефреном повторявшуюся просьбу не останавливаться. Почти мольбу.
Эржебет старалась, подбадриваемая голосом Гилберта. Ее охватили странные ощущения, чувствовать его вкус у себя во рту — странно… приятно. Доставлять ему удовольствие так — странно… приятно.
В какой-то момент она почувствовала пальцы Гилберта у себя на затылке, другой рукой он обхватил за плечи, властно потянул вверх. Эржебет скорее инстинктами, чем разумом поняла, чего он хочет. Она приподнялась, а затем опустилась на Гилберта, впуская его в себя. Всего. Разом. Удовольствие, густо смешанное с болью, пронзило ее острым кинжалом. Тонкий вскрик Эржебет потонул в довольном рычании Гилберта. Он опустил мозолистые ладони ей не бедра, сжал, впился в кожу пальцами, призывая ее к действиям. И она начала двигаться. Вверх — низ. Подъем и падение в наслаждение.
Она совершенно перестала соображать, напрочь забыла, зачем все это затеяла. Осталась лишь одна мысль — как же чудесно снова быть с Гилбертом, как она истосковалась по нему за годы войны.
Она сама не заметила, как вдруг оказалась на спине, а он смотрела на нее сверху вниз. Ну да, конечно, он всегда любил быть сверху — эгоистичный мерзавец. Ничего в этот раз она позволит, сегодня ему можно все… Она обняла его за плечи, и он погружался в ее разгоряченное тело, впивался в ее шею, сминал грудь. Так, как он делал всегда…
Мощная волна наслаждения накатила на нее, как прибой, Эржебет словно со стороны услышала свой истощенный крик, и обмякла под Гилбертом, чувствуя себя одновременно опустошенной и полной.
— Я так… люблю тебя… моя Лизхен…
Прозвучавший над ухом сиплый голос Гилберта заставил Эржебет вздрогнуть. Ее бросило в жар и на миг ей показалось, что вот-вот она испытает нечто, гораздо большее недавнего оргазма.
«Он сказал это… сказал…».
Эржебет решила, что ослышалась, и взглянула на Гилберта, собираясь попросить его повторить. Много-много раз… Он лежал рядом с ней с закрытыми глазами и мирно посапывал. Будить его было бесполезно.
«Мало лишь, что мужик во время траха может сморозить, — тут же едко процедил внутренний голос. — К тому же он был еще и пьян в стельку… Не обольщайся, дорогуша».
Но Эржебет все же надеялась, что утром Гилберт вспомнит свои слова… Ее саму окутала тяжелая истома пополам с усталостью, мысли уже ворочались с трудом, глаза слипались. Она прижалась к Гилберту, из последних сил накинула на них обоих одеяло. Уже погружаясь в дрему, Эржебет почувствовала, как ее обнимают сильные руки. Все-таки Гилберт действительно любил стискивать что-нибудь в руках во сне. Особенно ее…
Гилберт проснулся со странным ощущением удовлетворения. На душе было легко, светло и как-то… уютно, другого определения он подобрать не мог. Некоторое время он просто лежал, купаясь в этих чувствах. Уже давно ему не было так хорошо… Но, когда Гилберт открыл глаза и попробовал пошевелиться, то ему заметно поплохело. В голове зашумело, виски отозвались ноющей болью, перед глазами заплясали черные точки. Ничего удивительного, если учесть, как здорово он вчера надрался, осушил бутылок пять, не меньше. Вместе с воспоминаниями о попойке пришли и другие: о сокрушительном поражении, о гибели его армии… Но почему-то встававшие перед глазами картины кровавой бойни уже не вызывали такого отчаяния, как вчера. Да, Гилберт все еще скорбел по павшим товарищам, по каждому солдату. Да, его грызла злость от мысли, что он так позорно проиграл. Но все эти чувства были приглушенными, не такими болезненно острыми. Глыба всесокрушающего отчаяния больше не давила на него, Гилберт вновь ощущал привычную жажду действий. Даже несмотря на тупую боль в голове и слабость во всем теле, ему хотелось вскочить с кровати и начать составлять планы боевых действий.