Чтение онлайн

Через полчаса мы стояли у входа на блошиный рынок. Автостоянка превратилась в самый настоящий базар, со множеством лотков и прилавков. Столы, столы, заваленные фарфором, стеклом, книгами, старинными инструментами. Пишущие машинки, ковры, басовые тубы, звериные чучела. Кажется, тут есть буквально все. Я заплатил сторожу у ворот два доллара, и мы вошли.

Всегда приятно прогуляться по блошиному рынку. Медленно и методично я обхожу прилавки, один за другим, по порядку, чтобы ничего не упустить. Сперва оглядываю выставленное как бы с птичьего полета, потом прикидываю, что тут представляет интерес. Беру в руки, смотрю маркировку, подношу к глазам, нюхаю. Чувствую я себя при этом как старый сконский оптовик у стола с закусками на постоялом дворе. Заметив что–нибудь стоящее, я завожу с продавцом разговор. Подхожу к цели издалека, кругами, чтобы в итоге заключить сделку, сторговаться. Это игра, в которой и отдаёшь, и получаешь. Часто мне кажется, что человек за прилавком будет разочарован, если просто заплатишь названную цену, сунешь покупку в пластиковый пакет и исчезнешь. Ведь это еще и особый образ жизни — раскинуть лоток на блошином рынке и торчать там в любую погоду, предлагая свой товар. Конечно, одним этим никто не живет. У многих совсем другие профессии, но они считают, что воскресная торговля — увлекательное развлечение и возможность пообщаться с людьми.

Мы медленно шли между рядами. Кое–кто устроился вполне солидно, за прилавком со стеклянными, запирающимися витринами. Все чинно–благородно. Нередко и вещи чуточку получше. Английское серебро, старинные часы. Довольно много украшений. У других продавцов обычай попроще. Старая дверь на козлах — вот и готов прилавок. Вещи свалены на него кучей, и в этом беспорядке, словно брошенные наугад, встречались весьма любопытные предметы. Островки в Саргассовом море хлама. Еще более свободные предприниматели, пользуясь случаем, расстилали прямо на земле брезент или газеты и без долгих церемоний раскладывали свой товар.

Теснота, давка. Люди несли и волокли громадные ящики, подавали на лотки новый товар или шли с покупкой к дому. И было заметно, что существовал этот рынок одинаково и для продавцов, и для покупателей. Повсюду лоточники переговариваются между собой, пускают по кругу термосы с кофе, а то и украдкой передают из рук в руки бутылочку виски. По–братски делятся пирогами и бутербродами, угощают друг друга сигаретами. Спросишь о цене — и самому неловко, будто семейной встрече помешал.

— Смотри, Юхан. Какая ваза!

Астрид взяла с лотка большую стеклянную вазу в голубых, красных и бесцветных разводах. Действительно красивая штука, в форме раковины. Что–то она мне напоминает. Так и есть, я не ошибся: на донышке стояло клеймо. В одном уголке — «Кокиль», а в другом — «Флюгсфорс, 59».

— Вот видишь,— сказал я.— Утром–то я был прав. Эта красивая вещица сделана на стекольном заводе в Смоланде, на юге Швеции. Отличная находка. Поздравляю.

— Потрясающе! Я должна ее купить.

— Только не выказывай чрезмерного энтузиазма. А то не сумеешь сбить цену.

Но она сумела и вместо семидесяти пяти долларов заплатила сорок.

Потом мы задержались у лотка со старыми куклами, которые привлекли внимание Астрид, но я скоро прошел дальше, заметив лоток, полный чейсовских вещиц. Кофейники, тостеры, подсвечники. Все в характерном для Чейса стиле — сверкающий хром с черными ручками, а на донышке клеймо: вздыбленный конь. Цены были значительно ниже, чем на выставке антиквариата. Я не устоял, купил парочку высоких изящных шейкеров и несколько подсвечников. Пока продавец заворачивал мои приобретения в газету и укладывал в коричневую пластиковую сумку, подошла Астрид.

— Я еще кое–что нашла,— с таинственным видом сообщила она.— Купила изумительную вазочку, вон там.— Она кивнула куда–то назад.

— Дай посмотреть.

Она открыла большую сумку, которая висела у нее на плече, вытащила белый сверточек, развернула его, сняв несколько слоев шуршащей шелковой бумаги, и наконец протянула мне вазочку, точнее кубок. Оригинальная вещица — и по форме, и по исполнению. Сантиметров десять высотой, темно–синяя, с двумя ручками у верхнего края, чтоб можно было держать большим и указательным пальцами. Ножка густо–синего цвета переходит в расширение размером с винный бокал, на боковой стенке по синему полю — две белые конные упряжки. Пара белых скакунов, запряженная в подобие римской колесницы. Возничий сжимает в руках длинные белые вожжи, правит лошадьми. Под каждой ручкой, на самом верху,— маленькие рельефы в виде человеческих лиц. На донышке — этикетка с торговым кодом антиквара, остренькие цифры, выведенные шариковой ручкой.

— Сколько же ты отдала?

— Сотню. Что, переплатила?

— Нет, не думаю. Я, конечно, не большой знаток стекла, но, по–моему, это и впрямь находка. Вещица действительно старинная. Возможно даже, шестнадцатый век, Возрождение. Ты ее береги.

— А ты не мог бы уточнить? Для меня. Выяснить, сколько этой вазочке лет и откуда она?

— В принципе могу, только я ведь завтра уезжаю.

— Захвати ее в Стокгольм, а потохМ напишешь мне и обо всем сообщишь. Летом я приеду в Европу. Или даже раньше.

— Не побоишься рискнуть? А вдруг я исчезну с твоим сокровищем?

— По–моему, я с тобой еще и не то на карту ставила.— Она чмокнула меня в щеку.— На сей же раз я рискую всего–навсего сотней долларов. Если ты смоешься, к примеру вступишь в Иностранный легион, попробую пережить урон, хотя сто долларов для бедной девушки большие деньги.

— Полагаю, что билет до Марселя стоит подороже... ну, если уж я надумаю рвануть в Легион. Ладно, шутки в сторону — я с удовольствием передахм эту вещицу на экспертизу, ради тебя. Один из моих друзей работает в Национальном музее. И уж онто знает о старинном стекле буквально все на свете.

— Замечательно. Тогда спрячем ее к тебе в сумку. Но смотри, будь осторожен. Жаль, если разобьется, после стольких–то лет. Нет, ты подумай — ведь без малого пять веков!

— Ну, это мое предположение, только и всего. Но как бы там ни было, кубок достаточно старый, и я постараюсь не разбить его.

Мы двинулись дальше по огромной автостоянке, однако ничего интересного больше не нашли: купили кое–что по мелочи, и всё, только замерзли. Потом мы взяли такси и поехали к Астрид, напились чаю, и я беспардонно уснул в мягком кресле у камина, где она разожгла огонь. Сдвиг во времени дал–таки себя знать, тем более что накануне я лег поздно, очень поздно.

Когда я проснулся, Астрид не было, но записка, приколотая к подлокотнику, объясняла, куда она девалась.

«Мне нужно ненадолго уйти, а будить тебя не хочется. Может, отнесешь покупки в гостиницу, а потом часиков в восемь зайдешь за мной, и мы вместе поужинаем? Пакет с рождественскими песнями — на столе. Целую.

Астрид».

Я встал, потянулся. Три часа дня, голова чугунная. Астрид подала мне хорошую идею. Вернусь в гостиницу, приму душ, отдохну. Потом на такси заеду за ней.

На столе лежал пакет, на котором Астрид крупным, красивым почерком написала: «Грете Бергман». Внутри прощупывалась плоская маленькая кассета.

Я улыбнулся, сунул пакет в карман пиджака. Потом взял большую пластиковую сумку, куда Астрид сложила трофеи блошиного рынка, надел плащ и по крутой лестнице вышел наружу.

У себя в «Роджере Смите» я первым делом принял душ, а после нырнул в постель, закрыл глаза и мгновенно уснул. В семь зазвонил будильничек, который сопровождает меня во всех поездках, я нехотя встал и включил телевизор. Посматривая краем глаза на экран, я начал одеваться, старательнее обычного. Долго выбирал рубашку и остановился в конце концов на новой, купленной у «Бэнкрофта», голубой с (белым воротником. В такой рубашке выглядишь моложе, чем в однотонной. К ней я надел синий галстук мелкими автомобильчиками. Что ж, надо держать марку. Темно–синие брюки, черные мокасины с золотыми пряжками и скромный кашемировый блейзер в мелкую черно–белую клетку довершили туалет. Капелька «Monsieur Guivenchy» — и всё.