Чтение онлайн

— Отчего же, с удовольствием.

— Вы только не смейтесь, но дело в том, что я напела целую кассету рождественских песен. Мы с Гретой вместе учились в женском колледже, в «Маунт Холи–оук» [16] к северу от Нью–Йорка. И жили в одной комнате. В тот год Грета приезжала к нам домой на Рождество. А потом все время упрашивала меня подарить ей те песни, которые мы пели. И вот я наконец записала для нее целую кассету. Отсылать пленку почтой не хочется — мало ли что может произойти. Потеряется по дороге, помнется, испортится.

— Пожалуйста, я отвезу. Мне как, позвонить ей, когда приеду домой?

— Я сама ей позвоню, номер–то у меня в конторе записан. А она потом навестит вас с Клео и заберет кассету. Только не говорите ей, что там в пакете, ладно? Скажите, чтоб не вскрывала до Рождества, и всё. Обещаете?

— Обещаю,— улыбнулся я и поднял бокал.— Хотите кофе?

— Нет, спасибо, но ужасно хочу танцевать.

— Танцевать? — Я оторопело огляделся по сторонам.— Так ведь не здесь же?!

— А я и не говорю, что здесь.

Спустя четверть часа мы сидели за круглым столиком в почти темном зале «Пентагона». Это здешняя дискотека, а вовсе не военное министерство в Вашингтоне. Все тут было черного цвета. Пол, мебель, одежда посетителей. Высокие, стройные, бледнолицые девушки с длинными волосами, в коротких черных платьях, с золотыми цепочками на узких бедрах. В темноте они казались совершенно одинаковыми — не захочешь, да спутаешь. Потолок и стены были забраны зеркальными стеклами; разноцветные вспышки пронзали дымный сумрак; гулко бухала музыка — такое впечатление, будто сидишь внутри огромного сердца.

Мне вспомнилась танцевальная площадка моей юности в Вибю, в Нерке, где я танцевал с нею. Хотя «танцевать», наверно, не самое подходящее слово. В толчее на крохотном пространстве все были целиком и полностью увлечены сосредоточенным «автобалетом». Каждый танцевал как бы в одиночку, погрузившись в музыку, уйдя в себя. Мне вспомнились белые летние вечера, негаснущий свет солнца за березовыми рощами, комариные укусы на щиколотках и на шее. Девушки в цветастых летних платьях, духи, пахнущие сиренью или ландышем, оркестр на маленькой дощатой эстраде, играющий «Stardust» [17] . Гармоника, гитара, ударные. И все–таки прозрачными ночами шведского лета на тогдашних танцплощадках было куда больше чувства и тепла, чем в этой дискотеке, в толкотне молчаливой, одетой в черное людской массы, а? Или это я потихоньку старею? Но ведь вроде бы ничто не мешает танцевать по старинке?

В самом деле, не мешает. Я обнял Астрид, привлек ее к себе, прижался щекой к щеке. И она была не против потанцевать в совершенно ином стиле, нежели здесь принято. Мы двое, совсем–совсем близко, а вокруг трепещет музыка. Только духи не те. Не сирень и не ландыш. Что–то более таинственное, тревожное, прежде для меня незнакомое. Опасное, возбуждающее, заманчивое, как нью–йоркская ночь.

— Идем,— шепнула она мне на ухо.— Здесь так тесно и душно. Идем отсюда.

И мы ушли. Взяли такси и поехали к Астрид. Она жила недалеко от «Пентагона». На Чарлз–стрит в Гринвич–Виллидж, в прелестном кирпичном доме с узким фасадом, облицованным бурым песчаником.

— Прямо как в старых американских фильмах,— сказал я, обведя взглядом фасад; такси мы тем временем отпустили.

— Да? Любопытно. Что же вы вспомнили — «Франкенштейна» или Диснея?

— Не угадали. Я вспомнил добротные старые комедии, где герой вечером заходил за девушкой в дом ее родителей. Улицы там выглядели точь–в–точь как эта. Деревья, узкие тротуары и такие вот высокие крылечки с чугунными перилами. Кирпичные дома в два–три этажа. Воплощенная солидность среднего класса или что–то в этом роде, наверно. Так жили люди, которым в жизни здорово повезло. Дорис Дей [18] всегда спускалась с таких крылечек.

— Спасибо за комплимент,— рассмеялась Астрид.— Теперь я хотя бы знаю, что мне здорово повезло.

— Я не о вас, я о кино,— сказал я и легонько поцеловал ее в щеку.

Она посмотрела на меня, хотела что–то сказать. Но передумала и улыбнулась.

— Зайдемте выпить по глоточку, так сказать, на сон грядущий, вот и увидите, как там внутри, дома у человека, которому повезло.

По крутой лестнице мы поднялись на верхний этаж. Астрид покопалась в своей лакированной сумочке из крокодиловой кожи, отыскала звенящую связку ключей. Открыла один замок, потом второй, третий.

— Сложная система.

— Увы,— вздохнула она.— Это Нью–Йорк, тут иной раз и десять замков не спасают.

Она вошла первая, зажгла свет в маленькой прихожей, я помог ей снять длинную, шелковистую шубу. Когда я вешал шубу на плечики, на меня опять пахнуло духами.

Астрид тем временем успела войти в комнату, и вдруг оттуда донесся вскрик, сдавленный, приглушенный, словно она прикрыла рот ладонью.

Я вошел в гостиную. Большая, просторная комната. Белые стены с яркими пятнами картин. Прямо напротив двери большое живописное полотно в красных, зеленых и желтых тонах. Похоже, мексиканское. На черном полу огромный китайский ковер, выдержанный в пастельных красках. Меблировка смешанная — частью современная, частью старинная. Много английских вещей, XVIII век, отливающее медом красное дерево, преимущественно «чиппендейл».

Посредине стояла Астрид, бледная как мел. Но я смотрел не на нее, не на картины, не на мебель. Я смотрел на другое: в комнате царил настоящий разгром. Ящики письменного стола выдвинуты, книги с полок сброшены. Диванные подушки валяются на полу.

Астрид подбежала к другой двери, распахнула ее — там, в спальне, все вообще было вверх дном. Платья раскиданы по комнате, кровать растерзана, выдвижные ящики на полу — сущий тарарам.

— Звоните в полицию,— сказал я.— Здесь побывали грабители.

— Вижу,— с иронией проговорила она, тяжело опускаясь в кресло.— Лучше налейте–ка мне виски.— Она кивнула на передвижной бар у окна.— В полицию звонить бесполезно. Приедут, запишут, и все, больше мы о них не услышим. Это уже третий раз. И после каждого взлома я врезаю новые замки, побольше, помудренее. И подороже. Но все без толку. Это же наркоманы, а они сквозь стены пройдут, если нужно раздобыть денег на «наркоту».

— Что–нибудь унесли?

— Не знаю пока. Шкатулка с побрякушками пропала, но там ничего ценного не было. Подделки и всякая ерунда, за которую много не дадут. Опыт учит,— улыбнулась она и взяла у меня стакан.— Становишься фаталистом. Как я догадываюсь, такова цена за то, что живешь в «The Big Apple». Хорошо еще, не убита и не изнасилована.

— Вот видите,— сказал я.— Именно это я имел в виду, когда говорил, что предпочитаю Швецию.

— У вас там нет преступности?

— Есть, конечно, но не в таких масштабах.

— А в каких же? — усмехнулась она.— Не грабят? Впрочем, кража — это еще полбеды. Вещи всегда можно заменить. Но при мысли, что здесь побывали чужие люди, что они рылись в моих вещах, мне просто дурно становится. И зло берет.

Я плеснул в стакан немножко виски, бросил несколько кубиков льда и сел напротив нов. Взял ее за руку.