Чтение онлайн

Но есть что-то еще. Слабый голосок, пытающийся прорваться, пробиться сквозь шум небытия. Голос становится сильнее и сильнее, на сей раз это мой голос, и он спрашивает: Откуда она знает?

Ты довольна своим несчастьем?

Нашла покой в отрешении?

Это последняя связь между нами,

Единственный источник моего утешения.

«СПЛИН»

ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 6

Миа ушла.

Мост похож на корабль-призрак из другого времени, даже когда наполняется вполне соответствующими двадцать первому веку людьми, утренними бегунами.

И я опять один.

Но я все еще стою. Все еще дышу. И каким-то образом я в порядке.

Тем не менее, вопрос «откуда она знает?» продолжает набирать силу и громкость. Потому что я никогда никому не говорил о том, что просил ее остаться. Ни медсестрам. Ни ее бабушке с дедушкой. Ни Ким. Ни даже самой Мие. Так откуда она знает?

Если ты останешься, я сделаю все, что угодно. Я брошу группу, поеду с тобой в Нью-Йорк. Но если ты захочешь, чтобы я ушел, я сделаю и это. Возможно, возврат к прежней жизни будет слишком болезненным, может, тебе будет проще вычеркнуть нас из памяти. Это будет хреново, но я приму это. Я смогу лишиться тебя подобным образом, если не потеряю сегодня. Я отпущу тебя. Если ты останешься.

Такой была моя клятва. Она стала моим секретом. Моим бременем. Моим позором. То, что я попросил ее остаться. То, что она послушалась. Потому что после того, как я пообещал ей это и включил часть виолончельной партии Йо-Йо Ма, она как будто услышала меня. Она сжала мою руку, и я подумал, что все будет, как в кино. Но она просто сжала мою ладонь, и осталась без сознания. Но то пожатие стало ее первым сознательным мышечным рефлексом. За ним последовали другие пожатия, потом она моргнула глазами раз или два, и, наконец, открыла их. Одна из медсестер объяснила, что мозг Мии похож на птенца, пытающегося разбить скорлупу. А то пожатие было началом вылупления, которое продолжалось несколько дней, пока она не проснулась и не попросила воды.

Всякий раз, когда речь заходила о несчастном случае, Миа говорила, что вся та неделя как размытое пятно. Она не помнила ничего. И я не собирался говорить ей о своем обещании. Обещании, которое я, в конце концов, вынужден был сдержать.

Но она знала.

Неудивительно, что она ненавидит меня.

Странно, но я чувствую облегчение. Я так устал носить этот секрет в себе. Я так устал чувствовать вину за то, что заставил ее жить. И злобу за то, что она живет без меня. Я так устал чувствовать себя лицемером за все это.

Я стою на мосту какое-то время, позволяя ей уйти, а потом прохожу оставшуюся сотню метров к пешеходному переходу. Я видел десятки такси проносящихся внизу по шоссе, так что, даже если я понятия не имею, где нахожусь, я больше чем уверен, что поймаю такси, которое отвезет меня обратно в отель. Но когда я перехожу пешеходный переход, то оказываюсь не на проезжей части, а на площади. Я машу рукой, останавливаю запыхавшегося бегуна, парня средних лет, спрашиваю, где я могу поймать такси, и он указывает мне на группу зданий.

– В будни там обычно очередь. Не знаю, на счет выходных, но уверен, вы найдете где-нибудь там такси.

Он слушает Айпод и вытаскивает наушники, чтобы поговорить со мной, но музыка все еще играет. И это «Fugazi». Парень бегает под «Fugazi», под заключительную часть композиции «Победитель оспы». Затем песня переключается, и теперь это «Дикие кони» в исполнении «Rolling Stones». Музыка как будто, не знаю, свежий хлеб на пустой желудок или камин в промозглый день. Она вылетает из наушников и манит меня.

Парень продолжает смотреть на меня.

– Вы Адам Уайлд? Из «Shooting Star»? — Спрашивает он. Не как фанат, а просто из любопытства.

Через силу я прекращаю слушать музыку и обращаю свое внимание на него.

— Да. — И протягиваю ему руку.

– Не хочу показаться грубым, — говорит он после пожатия, — но что вы делаете в Бруклине в семь тридцать субботним утром? Вы заблудились или что-то вроде того?

– Нет. Теперь нет, во всяком случае.

Приглушенно поет Мик Джаггер, и мне приходится практически прикусить губу, чтобы удержаться от подпевания. Раньше я никуда не выходил без своего плеера. А потом эта привычка ушла, как и все остальное. Но теперь я возьму его. Он нужен мне.

— Могу я попросить вас о безумно громадной и просто безумной услуге? — Спрашиваю я.

– Тааак?

– Могу я одолжить ваш Айпод? Только на один день? Если вы дадите мне свои имя и адрес, его доставят вам обратно. Обещаю, к завтрашней пробежке он снова будет у вас.

Он качает головой и смеется.

— Одной пробежки с утра пораньше для меня достаточно, но да, я одолжу вам его. Звонок у меня дома не работает, так что просто оставьте его в кафе «Саут-Сайд» на Шестой авеню в Бруклине, для Ника. Я бываю там каждое утро.

– Ник. Кафе «Саут-Сайд». Шестая авеню. Бруклин. Я не забуду. Обещаю.

– Я верю вам, — говорит он, сматывая наушники. — Боюсь только, вы не найдете там ни одной песни «Shooting star».

– Тем лучше. Я верну вам плеер к вечеру.

– Не волнуйтесь об этом, — говорит он. — Батарея была полностью заряжена, когда я выходил, так что все должно быть в порядке, по крайней мере… в течение часа. Эта штука древнее динозавров. — Он тихо смеется. А затем убегает, махнув мне даже не оборачиваясь.

Я включаю Айпод, он действительно потрепанный. Мысленно делаю заметку подарить ему новый, когда верну этот. Я просматриваю его коллекцию — все от Чарли Паркера до «Minutemen» и «Yo La Tengo». У него тут целые плейлисты. Я выбираю один под названием «Хорошие песни». И когда появляются звуки фортепьяно в начале песни «Зачинщики» группы «New Pornographers», я понимаю, что доверился нужному человеку. Затем что-то из репертуара Эндрю Берд, за ним крутой Билли Брэгг и Wilco, песня которую я не слышал много лет, и следом композиция «Чикаго» Суфьяна Стивенса, которую я раньше очень любил, но перестал слушать потому, что она слишком сильно будоражила меня. Но сейчас она в тему. Это как после изнуряющей жары принять холодную ванну и успокоить все те зудящие и не имеющие ответа вопросы, которыми я больше не в силах мучить себя.

Я включаю громкость на всю, так что музыка бьет даже по моим пережившим многое перепонкам. Вместе с шумом просыпающегося центрального Бруклина — грохотом железных ворот и пыхтящими автобусам — это чертовски громко. Поэтому когда голос проникает сквозь этот шум, я практически его не слышу. Но это он, голос, к которому я прислушивался все эти годы. — Адам! — Кричит он.

Сначала мне не верится. Я выключаю Суфьяна. Озираюсь вокруг. А затем вижу ее перед собой, ее мокрое от слез лицо. Она повторяет мое имя, как будто это единственное слово, которое я когда-либо слышал.