Чтение онлайн

Согласно концепции Н. Д. Кондратьева, в русле этого процесса, имеющего свои подъемы и спады, неизбежны также и кризисы различной продолжительности, глубины и масштабности [3, c. 137–148]. Однако поскольку они “в своем ходе обнаруживают более или менее правильную повторяемость или цикличность” [3, c. 137], постольку кризисы эти не нарушают общую непрерывность эволюционного процесса. Надо сказать, что мало-помалу принципиальная возможность аналогичных “кризисных явлений” была признана нашими экономистами применительно не только к капиталистической, но и к социалистической экономике. Во всяком случае она молчаливо подразумевалась, а подчас, открыто утверждалась (под смягчающим наименованием “кризисных явлений”), когда заходила речь о временах “застоя”. И как засвидетельствовал академик Л. И. Абалкин в одном из своих примечательных выступлений 1994 г. (к которому нам еще предстоит вернуться), подобное представление о континуальности не только циклических, но и иных кризисов продолжало доминировать в нашем общественном сознании еще сравнительно недавно.

“...Обычно, — свидетельствует он, — кризис рассматривался и воспринимался, в том числе и массовым сознанием и руководством страны, как некое циклическое явление — кризис, за которым наступает столь ожидаемое оживление и последующий подъем. При циклическом развитии, несмотря на всю тяжесть потерь, глубину спада производства, всегда есть основы для оживления, нового подъема. Есть импульсы, которые зарождаются в период кризиса и обеспечивают подъем” [2, c. 131–132]. К сожалению, это представление о циклических кризисах, возникшее в свое время как результат научного осмысления экономических кризисов, периодически переживаемых капиталистической экономикой (а затем перенесенное на анализ нашей “застойной” и “перестроечной” экономики), было спроецировано на экономическую эволюцию вообще, в том числе и позднеперестроечную российскую. А в такой — сугубо расширительной — трактовке это видение кризиса “как такового”, превратившееся в догматическое верование, до неразличимости совпало с верой в наш знаменитый “авось”. В то, что “кривая” экономического цикла все равно “вывезет” (“куда надо”), хотя “в данный момент” она и свидетельствует о “понижательной” тенденции (а то и вовсе распаде) экономики.

В таком контексте даже констатация факта кризиса, переживаемого Россией на излете позднеперестроечного периода, трактовалась в маниловски-“оптимистическом” духе, исподволь подталкивая завтрашних радикал-реформаторов на путь “научно обоснованного” прожектерства и даже авантюризма. Их собственная практика очень скоро засвидетельствовала несостоятельность радикал-реформаторских упований на циклическую “кривую”, способную (якобы) вынести любые эксперименты над российской экономикой. Анализ первых же “реальных результатов” гайдаровско-чубайсовского гиперреформаторства привел некоторых из наших серьезных и вдумчивых экономистов (число которых неуклонно возрастало) к заключению, что процессы, возобладавшие в нашей экономике в годы “радикальной рыночной реформы” уже не умещаются в рамки привычного представления о ее движении по “кривой” экономического цикла, даже — и особенно — когда речь идет о его собственно кризисной фазе. А кое-кто из них пришел к заключению, что российская экономика вообще сошла с рельс циклически-волнового развития. Вот тут-то и настало время обратить более серьезное, чем это было принято еще совсем недавно, внимание на весьма многозначительную оговорку, которой Н. Д. Кондратьев заключил свой (частично уже приведенный выше, но вполне сознательно оборванный нами) пассаж, касающийся эволюционно-необратимого процесса.

Согласно его оговорке, вовсе не исключено, что в один прекрасный (или, наоборот, ужасный) момент вышеупомянутый континуальный процесс “может оборваться или сделать зигзаг под влиянием пертурбационных факторов и катаклизмов космического или социального характера” [2, c. 63]. Определяя такого рода “пертурбационные факторы и катаклизмы” [3, c. 58] как “резкие” (там же) и “исключительные” [3, c. 70], Н. Д. Кондратьев прежде всего стремился подчеркнуть их разрушительный и (слово, явно напрашивающееся, но не произнесенное, скорее всего, по цензурным соображениям) революционный характер. Когда же при этом он характеризует подобные “факторы и катаклизмы” как “исключительные” и “посторонние” [3, c. 58], акцентируя их принадлежность к числу “внешних” [3, c. 70] воздействий, он тем самым подчеркивает их чужеродность эволюционному процессу, неорганичность такого насильственного вторжения в его непрерывное течение.

В данном случае мы имеем дело с тем самым “перерывом постепенности”, о каком властвовавшие в тогдашней России приверженцы “революционной диалектики” позволяли себе (и другим) говорить и писать лишь в самых возвышенных тонах. Тогда как Н. Д. Кондратьев явно намекает здесь на катаклизмическое вторжение чуждых и враждебных сил в естественный (ибо непрерывный и постепенный) процесс поступательно направленной эволюции, вторжение, которое грозит оборвать ее или повернуть вспять, т.е. в направлении, диаметрально противоположном прогрессивно-интегративному. В этом суть “пертурбационных воздействий”, которые он вовсе не случайно называет также и “катаклизмами”, подчеркивая тем самым их разрушительность, и, если хотите, энтропийность: внесение хаоса в естественный порядок. Наконец, и это здесь самое главное, определяя природу подобных “пертурбаций” и “катаклизмов”, Н. Д. Кондратьев подчеркивает, что они — “космического или социального характера” [3, c. 63], т.е. (во втором случае) не исключает их рукотворного происхождения.

Так социальные катаклизмы, вызванные в обществе действиями людей, обладающих сознанием и волей (и в этом смысле вполне вменяемых), по их объективным результатам оказываются однопорядковыми с космическими катастрофами, возникающими в связи с вторжением в человеческую жизнь чисто природных стихий. Как в первом, так и во втором случае, “необратимый процесс” социально-экономической эволюции “может оборваться или сделать зигзаг” [3, c. 63], радикально изменив свое прежнее направление. Но тогда и действия людей, “имущих” власть инициировать в обществе “пертурбации”, сравнимые с теми, что вызываются “чисто природными” катаклизмами, вполне допустимо осмыслять и оценивать в социокультурных (а тем самым и этических) категориях — с точки зрения их воздействия на общее направление эволюционного процесса, определяющего жизнь множества людей. С точки зрения того, способствуют ли они углублению социальной интеграции, т.е. поступательному развитию человеческого общества, или, наоборот, препятствуют ей.

А в таком случае встает новый вопрос: если Н. Д. Кондратьев допускает, что необратимо однонаправленная эволюция способна “сделать зигзаг” (хотя бы и “лишь под влиянием пертурбационных факторов и катаклизмов”), то не оказываемся ли мы в момент такого “зигзага” перед лицом некоего “раздвоения” эволюционного процесса. “Раскола” самой этой эволюции, представляющего собой столкновение (пусть даже “моментальное”) двух направлений единого процесса: с одной стороны, прежнего поступательно-интегративного, а с другой — нового, “отступательно”-дезинтегративного, в котором утверждает себя иной род изменений, направленных диаметрально противоположно и тем самым к корне его отрицающих. Возникают ли такая — регрессивная — ориентация эволюционного процесса наряду с прежней — прогрессивной, или после ее “аннигиляции”, — это уже другой, особый вопрос, который требует специального рассмотрения. Нам же важно пока лишь констатировать факт логически неизбежного (при вышеупомянутом кондратьевском допущении) “соприсутствия” на одной линии эволюции двух взаимоисключающих направлений, каждое из которых отмечено судьбоносной печатью необратимости. А это и есть трагический (во всяком случае для России, а не ее “новых русских” отпрысков “межнационального”, так сказать, происхождения) факт появления на той же самой эволюционной линии какого-то другого, но столь же неотвратимого процесса. В таком случае можно было бы говорить о “катаклизмическом” скачке от одного рода (или формы) изменений к другому.

Как мы могли заметить, сам Н. Д. Кондратьев, ограничившийся констатацией самого факта “пертурбации”, не углублялся в рассмотрение ее внутренней “механики”, а потому не сделал вывода о ее “двуединости”, хотя и вплотную подводил к нему своих читателей. Но вот “пертурбация”, какую испытала российская экономика в годы лихолетия “радикальных рыночных реформ”, заставила нас задуматься, в частности, и над этой проблемой. Причем первопроходцем на этом пути был опять-таки Л. И. Абалкин, один из наиболее вдумчивых наших экономистов. Чтобы убедиться в этом, продолжим чтение его текста, который (как и текст Н. Д. Кондратьева), мы оборвали, что называется, на самом интересном месте. Подводя предварительные итоги гайдаровско-чубайсовского радикал-реформаторства, он констатирует далее: “Глубина спада и масштабы социально-экономических потерь последнего времени и нарастание необратимых процессов свидетельствуют о том, что кризис [переживаемый российской экономикой. — Ю. Д.] утрачивает свой циклический характер и перерастает в развал. А развал — это совершенно другая модель, за которой никогда не наступит автоматического, естественного восстановления. Развал не несет в себе импульсов возрождения и подъема в отличие от циклического кризиса” [2, c. 132]. Но это значит, что “сам кризис за последнее время претерпел принципиальные, качественные изменения” [2, c. 131–132].

Такой кризис уже не может быть причислен к разряду “циклических явлений”, предполагающих, что за упадком (временным) и дезинтеграцией (частичной) “неизбежно наступает столь ожидаемое оживление и последующий подъем”. Ведь это совершенно особый кризис, какой уже не вмонтирован, если можно так выразиться, в общий циклически-волновой процесс, при котором, “несмотря на всю тяжесть потерь, глубину спада производства, всегда есть основы для оживления, нового подъема” [2, c. 132]. Более того, речь идет при этом о скачке в измерение, радикально отличное от континуальности циклического процесса, — туда, где властвует необратимость, причем необратимость регресса — тотальной дезинтеграции, предполагающей соответствующую “модель экономического поведения”. Модель не развития, а “выживания”, с целью не утонуть, но хоть как-то остаться “на плаву”. Надежд на то, что “кривая” кризисного цикла куда-нибудь да “вывезет”, вопреки всем нашим бюрократическим “дем”-головотяпствам, уже нет никаких. Ибо для страны нет и самого этого цикла: ее экономика выпала из него. Россия с ее так называемой “переходной экономикой”, где под вопросом оказывается само понятие “перехода” (куда переходить? от чего к чему?), брошена в бушующее море необратимых непредсказуемостей, в хаос эволюционной необратимости, к тому же необратимости негативного — дезинтегративного — порядка.

Это необратимость “второго порядка”, которую мы открываем сегодня вторично, после того как однажды уверовали в нее как в необратимость общечеловеческого прогресса. Но теперь открываем ее уже не на гребне восхождения капитализма и не в связи с экзальтированными надеждами на “неизбежность победы коммунизма”, а в штопоре безостановочного падения, которым закончился “большой скачок” ускоренно “прихватизируемой” России от “реального социализма” к “идеальному капитализму” американского образца. Этот “большой скачок”, заставляющий вспомнить о том, который в последние годы правления “Великого кормчего” был инициирован в Китае приближенной к нему бюрократической элитой, сделавшей ставку на своих “младореволюционеров”, не мог закончиться ничем, кроме большого падения (ибо от “большого скачка” до “большого падения” — один шаг). Его неизбежным (хотя и не предусмотренным “командой” наших лже-камикадзе) результатом и стало выпадение огромной страны из циклического процесса ее хозяйственной эволюции. Результатом в высшей степени прискорбным, которого все-таки удавалось избежать и в годы парадоксального “застоя” (когда худо-бедно, но тем не менее продолжалось развитие науки и техники, образования и культуры), и в период вялотекущей “перестройки” (каковой так и не удалось оправдать ею же пробужденных надежд).

Кризис, который переживала предшоковая Россия, был при всех его негативных последствиях (которые выглядят едва ли не достижениями по сравнению с результатами “шоковой терапии”, учиненной над нею) “нормальным”. Однако таким он был для нее лишь до тех пор, пока (повторяем: даже при бюрократических издержках нашего посттоталитарного социализма, вызывавших вполне справедливые нарекания и законное стремление к разумным, т.е. тщательно просчитанным, реформам, — но не путчам) все же обеспечивал постепенный переход российской экономики от депрессии к подъему, не допуская падения общественного производства ниже его “ватерлинии”. Здесь имеется в виду линия общего социально-экономического равновесия, или консенсуса в контовском (онтологическом, несмотря на весь позитивизм О. Конта) смысле, понимаемого как взаимосвязь всех существенных элементов социально структурированного хозяйства со всеми. А можно ли говорить хотя бы об отдаленном подобии такового в ситуации катастрофического разрыва российских хозяйственных связей, начало которому было положено безответственными решениями Беловежского “междусобойчика”, а конец обернулся тем, что наш народ, по аналогии со сталинской “сплошной коллективизацией”, назвал “сплошной прихватизацией”?!