Чтение онлайн

Итак, совершенно очевидно, что на протяжении последнего десятилетия ХХ-го века мы присутствуем при “пертурбации”, коренным образом изменившей прежнее течение социально-экономических процессов в России, обратив его вспять — в направлении к капиталистической архаике. Но столь же очевидно, что катастрофа эта, вполне сопоставимая по своим масштабам с “космической”, вовсе не природного, но “социального”, т.е. рукотворного, происхождения, а значит имеет своих вполне конкретных инициаторов. Это был — вполне предсказуемый! — результат столь же амбициозных, сколь и бестолковых усилий власть предержащих экономистов вырваться из индустриального социалистического “застоя” с помощью чего-то вроде маоцзедуновского “большого скачка” (но по исконно российскому способу “вышибания” клина — клином: одного кризиса — другим, еще более обширным).

Вот и вырвались... Но не только из кризисного цикла, а из всякого циклически-волнового процесса (с его имманентной тенденцией к восстановлению нарушенного равновесия) вообще. Следствием этого — напоминаем: искусственно вызванного, спровоцированного — катаклизма, сразу же получившего в народе вполне адекватное название “прихватизации” (“черного передела” общенародной собственности “дем”-бюрократами, располагавшими властью, легко обмениваемой на деньги, с одной стороны, и “социально близкими” этим властям “добытчиками” денег, легко “ссужаемых” им той же властью, разумеется, за счет “государственной казны”, с другой), и стало упомянутое перерождение кризисного цикла в тотальный развал. Развал, в ходе которого “понижательная” тенденция хозяйственного цикла с неизбежностью (вот она неотвратимость) оборачивается общей социально-экономической деградацией, т.е. общественным регрессом в точном смысле слова. Это и был “большой скачок” России в “иное измерение”: не просто от циклически-волнового типа изменений к эволюционному, но к тому же от прогрессивной эволюции вообще (в которую органически вписывался и нормальный циклически-волновой процесс вместе с его периодическими кризисами) — к однозначно регрессивному движению. Эволюции вспять, к архаическим способам хозяйствования, доминировавшим в глубокой древности, а впоследствии оттесненным на периферию капитализмом новоевропейского типа.

3. “Новая русская” версия регрессивной эволюции

Таким образом экономика (и вообще социально-культурная жизнь) России оказалась ввергнутой в состояние, которое трудно квалифицировать иначе, чем состояние “свободного падения”, к тому же — без надежд в обозримом будущем выйти из него, восстановив безнадежно утраченное экономическое равновесие. Сбылись опасения, которые наши осмотрительные экономисты высказывали еще в самом начале гайдаровско-чубайсовских реформ. Стало прискорбным фактом нашей повседневной экономической действительности то, о чем, например, еще в 1994 г., говорилось лишь как об угрозах. “Многие разрушения в экономике, касающиеся научно-технического потенциала страны, ряда ведущих отраслей с их технологическими базами и основными фондами, экологии, генофонда российского общества грозят стать необратимыми, — предупреждал Л. И. Абалкин. — Так же, как необратимо мы вытесняемся с мирового рынка, а в последнее время — и с внутреннего. И думать, что потом можно будет поднапрячься и вернуться — нереально. Вакуума здесь не бывает. Никто нас на уже занятом и разделенном рынке не ждет” [2, c. 133].

И действительно. Многое, очень многое из того, что вчера еще только грозило стать необратимым, сегодня уже стало трагическим фактом нашей повседневности. И, что особенно огорчительно, — произошло все это на широком фоне поступательного развития ряда стран так называемого “третьего мира”, на которые мы привыкли поглядывать свысока. Выйдя на линию капиталистической эволюции, они двинулись по ней вперед, а не назад, по пути развития, а не деградации, надежных приобретений, а не невозвратимых утрат. И многие из них оставили нас позади, несмотря на более трудные “стартовые условия”. Что же касается России, то, действительно, в итоге радикальных (а точнее, — сверхрадикакальных: в силу их догматического отрыва от российской действительности) реформ в нашей экономике и технике, науке и культуре, наконец, в генофонде страны произошли изменения, большую часть которых при всем желании никак нельзя назвать ни позитивными, ни “обратимыми”. При этом надо учесть, что далеко не все из них имели чисто экономическое происхождение. Некоторые из них были лишь отчасти экономическими, поскольку вызваны “пертурбациями” общественно-политического или чисто политического характера, которые наложили на них свой специфический отпечаток. Но коль скоро идет речь о нынешнем состоянии россиской социокультурной жизни в целом, то и необратимость этих негативных изменений нельзя сбрасывать со счетов.

В числе же наиболее существенных из всех этих изменений бросаются в глаза следующие. Во-первых, — разрушение целостности агропромышленного комплекса нашей огромной страны, еще вчера простиравшейся на шестой части суши; целостности, которая не только целенаправленно формировалась в процессе послеоктябрьской модернизации российской экономики, но складывалась исторически, задолго до октябрьского переворота — в ходе многовекового “собирания” полинациональной и поликультурной России. Во-вторых, — невозвратимая утрата многих территорий и, соответственно, энергетических источников, непосредственно включенных в этот единый комплекс, обеспечивая его повседневное функционирование. В-третьих, глубочайшая деформация общей системы коммуникаций, связывавшей центральные пункты этой единой технико-экономической структуры с самыми отдаленными регионами страны; деформация, чреватая вполне реальной угрозой дальнейшего распада страны. Роковым результатом всего этого, помноженным на вопиющую деструктивность “шокового” реформаторства, явилось катастрофическое падение промышленного производства России, несоизмеримое даже с ее территориальными утратами. В связи с чем страна потеряла свое прежнее место среди промышленно развитых стран. Сюда следует добавить также радикальное ослабление важнейших научно-технических и внешнеторговых позиций нашей страны, усугубляющее ее и без того отчаянное финансовое состояние: зависимое положение безнадежного должника, которому львиную долю своего бюджета приходится тратить на “обслуживание долга”, отказываясь от жизненно необходимых инвестиций в аграрно-промышленный сектор, не говоря уже о науке, образовании и культуре.

Так выглядят в самом общем виде и политические “условия возможности”, и социально-экономический механизм насильственного “обращения” необратимости интегративных процессов в необратимость процессов дезинтеграции и распада, восходящей (поступательной) эволюции — в нисходящую (“отступательную”). Необратимость, какую одни из нас привыкли воспринимать как необходимый атрибут социалистического, а другие — капиталистического прогресса, впервые за последние полвека повернулась к нам своим жестоким, даже свирепым лицом. Вот почему наше новое — собственно российское — открытие Н. Д. Кондратьева, произошедшее на излете “кондратьевского ренессанса” (при котором мы до тех пор просто присутствовали, не привнося особых новаций) можно датировать с момента актуализации его идеи необратимости эволюционных социально-экономических изменений и процессов именно регрессивной направленности. Ибо взятая прежде всего в таком “опасном повороте”, а стало быть, в неразрывной связи с идеей “пертурбации” (которую в переводе на язык нынешней науки можно было бы при желании определить как “бифуркацию”), кондратьевская концепция дает нам ключ к рациональному постижению и трезвой оценке воистину кафкианского “процесса”, в какой вовлекли сбитых с толку россиян “радикальные рыночные реформы”, вызвавшие к жизни “новый русский” капитализм с его неимоверно развитыми хватательными (“прихватизаторскими”) рефлексами, не обещающими стране и народу ничего хорошего.

Об очевидной регрессивности той “генеральной линии” капиталистической эволюции, что прорисовалась уже на первых этапах гайдаровско-чубайсовского экономического путча (совершенного под завораживающим лозунгом “Иного не дано”, унаследованным от позднеперестроечных времен), упрямо свидетельствовало очень многое, о чем уже упоминалось в предварительном порядке. Это и катастрофический спад промышленного производства — в масштабах, несопоставимых даже с теми, какими поразил западный мир экономический кризис первой половины 30-х гг. нашего века (заставивший говорить об “общем кризисе капитализма” совсем не одних только большевистских догматиков). И скачкообразное обнищание (пауперизация и люмпенизация) основной массы трудящегося населения страны. И фактическая ликвидация “среднего класса”, вполне сравнимая по социальным последствиям с “ликвидацией кулачества как класса”, которая означала “снятие с повестки дня” вопроса о социальных перспективах развития в нашей стране действительно демократического (а не “олигархического”!) капитализма, обеспечившего Западу капиталистический прогресс в точном смысле этого слова; и демографический кризис; и невиданный расцвет наркомании; и чудовищный рост преступности, особенно организованной (продвигающей “своих людей” во “властные структуры”); и всеразъедающая коррупция, следствием которой стала тотальная дисфункциональность всех нынешних государственнных и гражданских учреждений, отданных на поток и разграбление нашей корыстолюбивой бюрократии. И многое-многое другое, чего здесь не перечислить. Если все это — капиталистический прогресс России, вышедшей на “столбовую дорогу цивилизации”, то что же тогда можно считать регрессом?

О том же, что это — именно капиталистической регресс, а не иной, свидетельствует не одна только антисоциалистическая направленность спровоцировавших его гайдаровско-чубайсовских “реформ”. О том же говорит и бросающееся в глаза типологическое родство “нового русского” капитализма с античным, дожившим до наших дней в качестве капиталистической “архаики”. И об этом, как мы уже убедились из предыдущей статьи, писал М. Вебер, решительно отстаивая свою концепцию в многолетней полемике с полумарксистом В. Зомбартом. Наконец, о том же можно говорить и сегодня, наблюдая как в процессе регрессивной эволюции “нового русского” капитализма всплывают все более примитивные формообразования (и все более отвратительные социальные типажи) архаического капитализма, заменяющие собою структуры посттоталитарной и позднеперестроечной экономики. Восточный базар — вместо цивилизованного рынка. Повсеместный бартер — вместо товарно-денежного обмена. Киллер (наемный убийца) — вместо судьи и судебного исполнителя. Мафии — вместо партий (особенно “на периферии”) или вместе с ними: как их “ударные группы” (особенно в период разнообразных “выборов”). Спекулянты-“олигархи” — вместо промышленников “большого стиля” (О. Шпенглер), впоследствии переименованных у нас в “капитанов промышленности”. У кого хватит совести на то, чтобы подводить эту жалкую метаморфозу под понятие прогресса, увертливо отказываясь прямо “называть кошку — кошкой”, уголовников — уголовниками, а деградацию — деградацией? Причем деградацией уже явно не социалистической, ибо порождена, вызвана к жизни она гиперреформаторством именно буржуазно-капиталистической, а не иной ориентации. Да и осуществлялась под аплодисменты буржуазно (а отнюдь не социалистически) ориентированных теоретиков, не скупившихся на свои “полезные советы”, которые тут же принимались в качестве непреложного руководства к действию.

Возьмем факт, совсем не случайно упомянутый первым в предыдущем абзаце, специально посвященном перечислению наиболее значимых социально-экономических явлений нашей жизни, свидетельствующих о регрессивном характере изменений, определивших ее общее течение. Он говорит (нет: вопиет) в том, что вместо цивилизованного, т.е. правовым образом регулируемого, рынка (каковой, между прочим, предполагал в своей теории “богатства народов” и сам Адам Смит, на которого так любили ссылаться наши радикал-реформаторы) мы получили в конце концов “базар”, как его наиболее дикую и примитивную форму, “регулируемую” кулачным правом. Ведь тот если как-то и совместим с капитализмом, то опять же вовсе не с современным законнически-рациональным, а с “архаически”-иррациональным, основанным на принципе: “не обманешь — не продашь”. К тому же степень криминализации этого, с позволения сказать, “рынка” у нас такова, что — в связи с высокой степенью организованности криминальных структур, буквально оккупировавших его, — есть смысл говорить о весьма специфической “невидимой руке рынка”. Совсем не о той, на какую уповал А. Cмит, но принципиально ей противоположной. О руке уголовных “авторитетов” и льнущих к ним “теневиков” (насчет “благодетельности” воздействия которых на наши рыночные отношения отваживаются говорить лишь небескорыстные “теневики” от теории).

Все это означает, что у нас в результате экономического катаклизма, спровоцированного Е. Гайдаром и его “командой камикадзе”, рынок вместо того, чтобы стать эффективным инструментом капиталистического прогресса, предстал как разрушительное орудие — капиталистического же, но — регресса (деструкции, энтропии и пр.). И следует ли удивляться тому, что в силу взаимопроникновения всех общественных сфер (все того же контовского “консенсуса”) подобной энтропии подверглась не только хозяйственная, но и политическая, и культурная, и нравственная жизнь российского общества? Всепроникающая коррупция, “модель” которой задает наш всероссийский “базар”, везде дает о себе знать. Вот почему наша страна так решительно вырвалась в число самых “передовых” по степени коррумпированности не только хозяйственной, но и всех остальных из упомянутых здесь областей. А ведь корни ее уходят не столько вниз, в “российскую почву” (в тот самый “русский менталитет”, на который наша радикал-демократия пытается свалить все свои гиперреформаторские грехи), а вверх — в высшие этажи “новой русской” бюрократии, усыпавшей розами путь “нового русского” капитализма.

Это обстоятельство и парализует активность наших правоохранительных структур, вынуждая их функционеров вновь и вновь останавливаться у “красной черты”, преступив которую они рискуют “схлопотать” статью за “антигосударственную деятельность” (или за что-то, вообще не имеющее отношения к делу). И когда даже из уст высших правительствующих лиц выпархивают, порой, слова о “бандитском капитализме” (нашедшем — добавим от себя — благодатнейшую почву для своего буйного произрастания прежде всего благодаря все тому же “приватизаторству” и “ваучеризаторству”), то миллионам трудящихся, уже более семи лет испытывающих, что называется, на собственной шкуре, весь процесс его произрастания и победоносного “движения вперед”, остается только иронически пожать плечами: дескать, “попал пальцем в небо”. Жест, за которым чувствуется только глубочайшая апатия и безнадежность.