Чтение онлайн

–  Налей, пожалуйста… - И на миг задумался: - Ладно ли, спрашиваешь? А вот мне сейчас в голову пришло: откуда у нас в языке такое слово? Что значит?

–  «Хорошо», - вставил Глеб.

–  Ну да: «хорошо», «согласен» - это так. А начало слова, ух, какое древнее! Были у славян боги мира, добра, любви и согласия: Лад и Лада. Помните в старых запевках поется: «Ой, дид-ладо, сеяли», или: «Ой, ладо - лей люли». Отсюда и «ладно», «поладили».

–  Значит, сперва «лад» обозначало только бога?
– спросил Глеб.

–  Не уверен. Думаю, что оба значения этого слова появились одновременно. Я, честно говоря, не специалист по вопросам языка, не лингвист. А вот другой случай: сходное же слово - «хорошо». Я читал где-то, что лингвистика не знает, откуда это слово в нашем языке взялось. И звучит-то оно в нашем языке как-то слишком своеобразно. Кажется, это единственное у нас слово с окончанием на «шо».

–  А ведь правда, - удивилась Вера.

–  Боюсь сказать определенно, - продолжал Дмитрий Павлович, - но мне кажется, оно тоже, с позволения сказать, «божественного» происхождения.

Был у славян ещё один добрый солнечный бог, чином повыше Лада с Ладой, но менее древний. Звали его Хоре или Хорос. Попал он к славянам из восточных стран, ещё при Владимире. Имя его в Средней Азии ещё до сих пор звучит в названии городов «Хорезм», «Хорог», а в Иране - «Хоросан».

Попал этот бог к нам из горячей пустыни, прижился на лесных окраинах, да так крепко прижился, что и после крещения Руси попы долго сетовали, что ему, да Перуну, да русско-мордовской богине Мокше «молятся по окраинам отай», «тайно», значит.

Вот и кажется мне, что, пережив века и века, смену религий, смерть верований и суеверий, до сих пор звучит в странном, но действительно хорошем слове имя солнечного древнего бога - Хороса.

–  Интересно-то как, - опять прошептала Вера.

–  В жизни всё интересно, Верушка!
– убежденно заключил Дмитрий Павлович.
– Только покопайся в ней да всмотрись в неё внимательно.

Дед сравнил как-то солнце с рабочей лошадью в далекой дороге: вначале бежит рысью, к середине пути утомится - идет всё медленнее, а как почует, что к дому близко, к теплому стойлу да к яслям, снова торопится, и погонять не надо.

Кончается выходной день. Всё быстрее скатывается вниз уже розовеющее солнце, скатывается, растет и как-то странно вытягивается - делается совсем как крымское яблоко.

Внизу, на дороге, что змеей обогнула городищенский холм, чьи-то голоса, смех. Спешат домой из Колодного запоздавшие колхозники.

По реке в легкой, темной от старости лодке проплыл, торопясь к хорошо знакомой рыбной глубинке, рыбак Далеко за рекой птицей парит в тихом предвечернем воздухе вольная, как касаточка, девичья песня.

Тихо на городище. Игорек стоит один у раскопа, безнадежно опустил голову, по-стариковски сгорбился.

В руках крупные куски разбитого древнего сосуда, у ног лопата. В углу раскопа полуоткопанная и наполовину разрушенная русская печь, маленькая, глинобитная, печально чернеющая закопченным челом и свежими проломами в верхней части свода.

Нехороший сегодня день у Игорька! С самого утра сорвался с его удочки красавец сазан и, кажется, унес с собой далеко-далеко Игорев покой, Игорево счастье, по Тусори в Сейм, по Сейму в Десну, по Десне в Днепр, по Днепру в море Черное. И пошло с тех пор всё не так.

После знаменитой ухи, после рассказов Дмитрия Павловича о Поляне да Заряне все скоро разошлись с городища: дед с Верой - на именины к одной из многочисленных стариковых племянниц, Дмитрий Павлович с Глебом отправились на соседнее Троицкое городище.

Конечно, Игорек тоже очень хотел пойти, но надо было кому-нибудь оставаться дежурным на Кудеяровом стане. Хоть заповедную глиняную площадку и прикрыли для спокойствия слоем земли, но оставлять раскоп без присмотра Дмитрий Павлович не решился: тут и курень, и инструмент, и постель, и, наконец, целая груда бумажных пакетов с находками… Словом, Игоря оставили одного на хозяйство.

Было, конечно, обидно, что именно его. Правда, сам Игорь не нашел бы заброшенного в лесу городища, и поэтому было ясно, что в проводники нужен был не он, а Глеб, но всё-таки было обидно.

А как только ушли… Эх! Вспоминать тяжело и стыдно!

Стоит паренек у разбитого горшка, и такая горечь, такая пустота на сердце…

Что он скажет теперь Дмитрию Павловичу? Какими глазами посмотрит на ученого?… Тоже - дежурный… Ему доверили, на него положились.

–  Игорь!

–  А?!
– и злосчастные обломки сосуда летят наземь из рук мальчика. Летят и раскалываются на ещё более мелкие куски.

Глеб подходит ближе, смотрит на черепки, смотрит в раскоп. Подходит и Дмитрий Павлович. Оба молчат, осматривают следы варварской работы, молча глядят на Игоря. Лицо у Дмитрия Павловича серьезное и опечаленное. Археолог, видимо, очень расстроен и даже растерян.

–  Что же это ты, Игорек, натворил?… Ведь это была первая совершенно целая славянская печь девятого века… Зарянина печь… Эх, ты!

Мальчик не выдерживает наконец, плечи его вздрагивают от рыданий.

–  А реветь незачем. Мужчина. Слезы мужчине не оправдание. Да… не ожидал я от тебя такого… Переоценил, видимо…

Игорек молча поворачивается и, опустив голову, идет прочь с городища. Идет - сам себя изгоняет с позором.

Глеб с вопросом глядит на Дмитрия Павловича:

–  Пойти за ним?

–  Не надо, - после секундного раздумья решает тот, - пусть сам с собой побудет, подумает. Эх, дуралей!

А дуралей, опустив голову, уходит всё дальше и дальше. Обернулся лишь за поворотом тропинки, когда его уже нельзя было увидеть с Тарелочки.

–  Игорь!
– слышит он голос Глеба и опять: - Игорь!

Это уже и Дмитрий Павлович зовет. Только куда там! Ничто, никакая сила не повернет бедного паренька. И мальчик понуро бредет прочь. И с каждым шагом всё дальше полный чудес, но потерянный для него Кудеяров стаи.