Чтение онлайн

Хрисанф Мефодьевич, заслышав мотолодку, вышел встретить гостей на берегу. Узнав, что едут они в Тигровку по совхозным делам и собираются у него заночевать, чтобы утром продолжить путь, он обрадовался.

— Ночуйте! С вами и я отдохну.

Он рад был приезду Румянцева, Чуркина, с которым нередко прежде и на охоту хаживал, и застольничал в его, тоже гостеприимном, доме.

Тимофей Иванович Чуркин моложав был, виден, брови имел густые, широкие, а губы толстые, добродушные. Сам же и посмеивался над собой:

— О толстогубых одна женщина в Рогачеве у нас говорит: шлёп большой, а тяги мало!

— Проверено, значит, на опыте! — подкусил его директор совхоза.

— А как же! — смеялся Чуркин. — Пока на язык не возьмешь — не узнаешь: кислое или сладкое.

Чуркин был роста среднего, но медвежистый, с толстой, багровой шеей. О нем толковали сельчане, что если Чуркин кулак сожмет, то уже верещать начинаешь. Но, как человек сильный, он не трогал никого пальцем, а его самого трогать просто боялись. В компаниях, где гулял Чуркин, был всегда мир и лад. И вообще какого-либо беспорядка в Рогачеве не наблюдалось, хотя этот порядок в хозяйстве и жизни удавалось устраивать нелегко.

Чуркин вовремя успевал отсеятья, вовремя убрать, хорошо намолачивал, и к осени у него, смотришь, все перепахано, огрехов нет и солома уложена в скирды. Охотники, из тех, что любят ездить стрелять косачей, глухарей из кабины машины, ругали Тимофея Ивановича за то, что по пахоте трудно к дичи подъехать — не мог подождать Фермер, повременить с перепашкой недели две. На подобные стоны, когда они достигали его ушей, Чуркин отвечал:

— Мать вашу в три попа! Да неужели я белых мух дожидаться буду! По стерне не успели погарцевать! И слава богу: меньше дичи загубите. Весной я шибко люблю на токах тетеревиные песни слушать и петушиные бои смотреть.

На Чуркина и Румянцева Хрисанфу Мефодьевичу было приятно смотреть, но Кислов его тихо раздражал. Раздражал еще с тех дней, когда они виделись раньше.

Так с виду Кислов тихий, а заглянешь в его желтые, как у ястреба, глаза, усмотришь в них притаившуюся дурнинку, на тонкие губы посмотришь, и все уже ясно. До женщин Андрей Демьяныч падкий был до безудержности. Все бы ему целоваться да под подол лезть. Женщины гонят его, отпихивают, не знают, куда деваться от назойливости Андрея Демьяныча. А ему хоть бы что! Раз в компании видел его таким Савушкин и сделал вывод: «Срамной мужик». У Кислова жена была гречанка, самая настоящая, и боялся он ее пуще огня. Может быть, от того и вольничал, что дома воли не давали…

Встретив тогда гостей на берегу Чузика, Хрисанф Мефодьевич стал жарить на большой сковородке язей, варить картошку, и Чуркин с Румянцевым ему помогали, Кислов ни к чему не притрагивался, ходил начальственно по бережку: то руки на груди скрестит, то за спину заложит.

— Изображает из себя большую шишку на ровном месте, — усмехался Румянцев, кивая в его сторону.

— Без этого он не может, — отвечал басовито Чуркин. — Но к столу первый пожалует.

— Хрисанф Мефодьевич, — обратился Румянцев к хозяину. — Ты нам по стопочке-то разрешишь? Язи у тебя поджаристые — аппетит вызывают.

— На природе и отдыхе — сам бог велел, — сказал Савушкин. — Я уже отвесновал, домой собираюсь. Рыбу подвялю — и ходу. Марья моя огород ждет пахать. Глаза, поди, проглядела меня поджидаючи!

— Ловилось нынче? — спросил Румянцев.

— Да случались уловы, Савельич, не пожалуюсь. Щука да язь в основном.

— Хорошее у тебя место, веселое! — похвалил Чуркин.

— У вас в Рогачеве тоже места замечательные! — не остался в долгу Савушкин.

— Оно так, — согласился Чуркин. — Только речка поуже да рыбы поменьше.

Крикнули Кислова и сели за стол. Виночерпием взялся быть Тимофей Иванович.

— Тебе наливать? — спросил он, подмигивая, Андрея Демьяныча.

— Малёху можно…

— Совсем малёху? — прищурился Чуркин.

Кислов заерзал на месте, потом привстал, тяжело повел взглядом на Чуркина, буркнул:

— Краев не видишь?

— Так-то вот лучше! — крякнул Чуркин. — Не бойся, Андрей Демьяныч, к дояркам тебе сейчас не идти, а к утру все выдохнется. Тут воздух свежий…

— Смородинки пожуете, — сказал Хрисанф Мефодьевич.

— А я ему мускатный орех дам! — засмеялся Румянцев и погладил пальцем свой прямой, острый нос.

— Спасибо, — замотал головой Кислов. — Ты уже раз в Парамоновке выручал меня мускатным орехом! Жена все равно унюхала.

— Андрей Демьяныч! — воскликнул Румянцев. — Да какой тогда тебе был мускат, когда ты на ногах не стоял!

Желтые ястребиные глаза Андрея Демьяныча забегали, заблестели, он выпил налитое молча, без кряка, положил перед собой крупного, килограмма на полтора язя.

— Породистый язь в Чузик заходит. У нас в речке Корге такого нет, — заметил Чуркин.

— Здесь рыбе больше простору и корм получше, — сказал Хрисанф Мефодьевич. — Вот рыба жир и нагуливает.

Минуты две ели молча. И опять Савушкин повел разговор.

— И у соболя мех тут хороший: подпушек гуще и ость длиннее… Мой сын Александр, охотовед, объяснял, что в этом деле не только корм важен, но и… какая-то генетика.

— Мудреного в этом нет ничего, — сказал Румянцев.

— Вот именно! — подхватил Кислов, у которого от выпитого «в душе отмякло». — У нас в райсельхозуправлении бухгалтер есть, старый пес уже, так он так понимает генетику. Это, говорит, когда от овса родится овес, а от пёса пёс. За то и зовут его за глаза Псоичем.

— В глаза-то боитесь, — качнул головой Чуркин. — А то обсчитает!.. Ладно, Андрей Демьяныч. Хватит о том говорить, о чем бог не велит. Лучше ответь нам честно и прямо: поможешь выбить стройматериалы на рогачевский коровник?

— Перезимуешь и в старом! — бросил небрежно Кислов.

— Мать твою в три попа! Завалится ведь! На всех других отделениях такой рухляди не увидишь, как у меня. Стропила не выдержат, если снегом привалит ладом, и завалит буренок когда-нибудь вместе с доярками. Кого судить будут? Не Кислова, а Чуркина и Румянцева.

— А новый строить начнешь без фондов — тоже по голове не погладят. — Кислов чесал себе темя и морщился. — Вон у Николая Савельевича на такой счет опыт есть. Судили тебя, Румянцев, за гостиницу и столовую в Кудрине?