Чтение онлайн

Рябчики начали тонкий, мелодичный пересвист. Сейчас снова соберутся в табунок, облюбуют березы и станут склевывать почки. Больше пищи им нет. Рябина не уродилась, а какая была, ту соболь подобрал подчистую. От березовых почек у рябчика мясо с горчинкой, но зато и полезное.

Продвигаясь верхом на Соловом по просеке, Савушкин видел бегущего далеко впереди Шарко. Ничто покамест не возбуждало собаку.

Где лоси? Где свежий их след?

Томительно протянулся еще один час. Но Шарко уже не было в поле зрения. Можно предположить, что лайка взяла след. Савушкин поднял уши у шапки и стал прислушиваться. Полная тишина: ни треска, ни лая, ни голоса птицы. Под ногами Солового шуршат хрусталинки сыпучего снега, да слышно собственное дыхание. Временами конь фырканьем прочищает ноздри, и это сердит Хрисанфа Мефодьевича, он дергает повод, Соловый вскидывает головой, звенят удила. И опять прозрачная, звонкая тишина, давящая Савушкину на перепонки.

Но вот, далеко где-то, будто взлаял Шарко. Охотник замер… Нет, послышалось. Соловый, на минуту приструненный, получает в бока стременами и продолжает путь дальше. Хрисанф Мефодьевич сворачивает с тропы направо, едет еще минут двадцать и натыкается на вчерашние лосиные лежки. Все истоптано, обглодана кора на поваленной ветрам осине, а молодой осинничек точно подстрижен с вершинок большими острыми ножницами. По отпечаткам копыт Хрисанф Мефодьевич узнал, что это бродит тут та самая троица, что подступала к его зимовью. Да, это они: бык, матка и тогуш. Наметанный глаз охотника определил, что самцу лет восемь — десять. Савушкин с приятным замиранием сердца ожидал знакомого заливистого лая Шарко. И скоро такой лай он услышал.

— Поставил… Держит…

Савушкин слез с коня, привязал его к тонкомерной сосне. Все было в нем собрано, сжато — ни волнения, ни лишних движений. Он зарядил ружье, остановился на миг, потянул воздух ноздрями, и губы его прошептали:

— С богом…

Говорилось все это даже не шепотом — одним дыханием. Соловый, оставшись стоять, привычно понурился, готовый к долгому ожиданию. Скоро из мокрой шерсти его выпарит мороз влагу, и шкура коня заблестит инеем.

Хрисанф Мефодьевич не спешил. Уж если Шарко догнал зверя, то не упустит, будет держать, подзывая хозяина. Надо было проверить, есть ли хоть какое-нибудь движение воздуха. Савушкин послюнил указательный палец, поднял над головой. И почувствовал равномерное охлаждение. Ниоткуда не дуло, не колебало. Это могло значительно осложнить скрадывание. Придется не просто приближаться к зверю с осторожностью, прячась за кусты и деревья, а стелиться по снегу, ползти. Взмокнешь весь, задышишься: в прошедший буран местами намело сильно — на голеях сугробы, пожалуй, по пояс. Поневоле придется ложиться на бок и перекатываться. Да следить надо, чтобы в стволы ружья снег не набился.

Снег обминался с легким морозным шорохам. Хрисанф Мефодьевич подступал к добыче с такой осторожностью, с какой крадутся разве что медведи и рыси. Опять была мокрой спина, пот затекал в глаза. Теперь он видел, где Шарко крутит лося. А крутил он его в низком пихтовнике. Идти незримо, тенью. Если бы можно было не дышать…

Еще продвинувшись метров на сто, Савушкин четко различил темный, горбатый загривок и голову с саженным размахом рогов. Раз темный, значит, и крупный. Тут водились и светлые лоси, но те были мельче, и рога у них размером, формой отличались от темношерстных.

Шарко, как всегда, наседал на лося спереди. Лось то кидался к собаке, пытаясь поддеть его сохами, то смирно стояли пережевывал жвачку. Это жевание жвачки в момент опасности и раньше удивляло Хрисанфа Мефодьевича. Или зверь так себя успокаивал, или делал вид, что собака ему не страшна, что видал он врагов и почище.

Вот когда время остановилось, казалось, совсем. Надо было еще и еще приближаться (не карабин, не винтовка в руках, а обыкновенная гладкостволка), но вдруг лось учует человеческий запах, сорвется с места, и уж тогда никакая собака его не удержит. Пылью развеется вся твоя ловкость и предосторожность. Крепись, дыши и начинай все сначала.

Особого беспокойства лось пока не проявлял. Он видел и слышал только собаку, чуял запах ее и старался прыжками, наскоками прогнать от себя. В просвет между пихтами охотнику была видна грудь быка. По прикидке Савушкина расстояние сейчас едва ли превышало восемьдесят метров. Прогалина чистая, ни сучок не мешает, ни ветка и если стрелять, то теперь, немедля. Хрисанф Мефодьевич взял на мушку лопатку зверя и выстрелил…

Лось споткнулся, могучая голова его стала заваливаться к передним ногам, к земле. Но вот зверь сделал прыжок и выпрямился, встал изваянием, однако сильная дрожь охватила все тело животного. Было ясно, что пуля задела его, задела крепко. Собака почуяла кровь и пришла в еще большую ярость. Шарко готов был вскочить на спину зверя, вцепиться ему в загривок. Ветки пихточек сейчас загораживали цель, и Хрисанф Мефодьевич, держа ружье наготове, пробежал шагов пятнадцать вперед.

Прогремел второй выстрел, и лось упал. Туша его темным бугром лежала на белом снегу. Шарко, вгрызаясь в простреленный бок, хрипел и давился шерстью. Теперь сердце Савушкина колотилось, ноги ослабли, и он медленно брел по снегу к добыче. Сейчас он вытащит нож и перво-наперво распахнет поверженному животному горло. Надо сначала выпустить кровь, потом развести костерок, а уж тогда приниматься за свежевание туши. За многие годы охоты Хрисанф Мефодьевич так хорошо изучил анатомию лося, что, при снятии шкуры, разделке обходился карманным складным ножом с широким коротким лезвием.

Вынув нож, он подошел к голове зверя. Шарко метался, забегая то спереди лося, то сзади. Никто из них, ни собака и ни охотник, не думали, что в лесном великане жизнь до конца еще не угасла и сила была в нем.

Когда Савушкин вонзил лезвие ножа, по телу лося пробежала судорога, а затем, в агонии, он так ударил задними ногами, что срубил копытом молодую елку и насмерть зашиб упоенного кровью Шарко…

И произошло все это так неожиданно! Хрисанф Мефодьевич отпрянул и упал на спину в снег. Шарко, не издавший даже всхлипа, дернулся несколько раз, вытянулся и затих. Из зияющей раны в груди, рассеченной копытом зверя, шел на морозе пар, как будто последний дух отлетал от верного друга Хрисанфа Мефодьевича. Оторопелый охотник, при падении сронивший с головы шапку, почувствовал, как у него леденеют виски.

Лось продолжал еще биться, отшвыривая далеко от себя окровавленный снег, но скоро затих.

Савушкин подошел к Шарко. Глаза у собаки были открыты: остекленевшие, мутные, они отражали лучистую голубизну неба. Синий язык был закушен в оскаленных желтых клыках.

— Вот смерть какая постигла тебя, — хрипло сказал Хрисанф Мефодьевич. — Ах, как неловко ты забежал! Из-за неловкости твоей все и вышло… — А мог и я оказаться. И я мог попасть под копыта… Замертво ведь упал! Но жизнь-то, сила играли еще… Елку-то… как топором скосил!..

К Савушкину пришло раздражение.

— Нет, врешь! Дела я своего не оставлю! Жизнь не кончилась. Жизнь только умнее велит быть…

Он прислонился спиной к дереву, покривился от молчаливого плача, зажмурил глаза. И слезы сами собой выдавились на ресницы.

Рогачево — деревня давняя и по нынешним меркам внушительная. Числом дворов она уступает лишь дальней Тигровке и Кудрину. Дворы солидные, под стать достатку хозяев, стены многих домов красиво обшиты вагонкой и, пропитанные олифой, янтарно горят на солнце в погожие дни. Рогачевское отделение Кудринского совхоза славится устойчивыми высокими урожаями зерновых и картофеля, немалыми, по сравнению с другими, надоями молока, всегда здесь в достатке кормов, и потому не зря Тимофей Иванович Чуркин держит славу лучшего управляющего. Необидная кличка Фермер бытует за ним уже лет пятнадцать — семнадцать, с тех пор, как он, после возвращения со службы на Тихоокеанском флоте, заступил на свой беспокойный пост.

Стоит Рогачево на берегу речки Корги. Яры ее круты, местами берега всхолмлены, а сама Корга до удручения захламлена наносником, коряжником, так что даже в весенний паводок проехать на лодке по ней мудрено.

Вверх по Корге от Рогачева на добрый десяток верст уходят поля с клеверами, аржанцом, викой, овсом и пшеницей. Окружают поля еловые и березовые леса вперемешку с осинником, рябиной, калиной, черемухой. Дальше леса переходят в настоящие таежные дебри, болота, где и опытному таежнику заплутаться в два счета можно. В тайге пока еще водится всякий зверь и годами бывает обильно боровой дичи.