Кукла
Шрифт:
– Я не чуствую к ним вражды... вообще я уже не вояка... Но ты только погляди, что творится вокруг! Они втираются всюду, открывают магазины, готовы все захватить в свои руки... И стоит одному устроиться повыше, он уже тащит за собой целый легион своих - ничуть не лучше, а даже хуже наших. Увидишь, во что они превратят наш магазин: каких заведут приказчиков, какие товары... И не успели они завладеть магазином, а уже заводят связи с аристократией, осаждают твое Общество...
– Сами мы виноваты, сами!
– повторял Вокульский.
– Мы не можем запретить кому-либо завоевывать себе лучшее положение, но можем не отступать с занятых позиций.
– А ты сам отступаешь.
– Не по их вине; они со мною обошлись честно.
– Потому что ты был им нужен. Они использовали тебя и твои связи, как ступеньку...
– Ну, ладно, - оборвал Вокульский.
– Мы друг друга не переубедим. Да, вот что... Я получил официальное свидетельство о смерти Людвика Ставского.
Жецкий вскочил.
– Мужа пани Элены?.. Где оно?
– взволнованно спросил он.
– Да ведь это спасение для всех нас!
Вокульский протянул Жецкому документы, и тот схватил их трясущимися руками.
– Царствие ему небесное, и... слава богу!
– говорил он, читая.
– Ну, милый Стах, теперь уж никаких препятствий... Женись на ней... Ах, если б ты знал, как она тебя любит... Я тотчас же уведомлю бедняжку, а бумаги ты отвези ей сам и... тут же сделай предложение... Я уже вижу, Общество спасено, а может, и магазин уцелеет... Сотни людей, которых ты избавишь от нужды, будут благословлять вас... Что это за женщина... Только с нею ты найдешь наконец покой и счастье...
Вокульский остановился перед ним и покачал головой.
– А она со мной?
– Она любит тебя безумно... Ты даже не представляешь...
– А знает она, кого любит? Разве ты не видишь, что я развалина, и самого худшего вида - развалина духовная... Отравить кому-нибудь счастье я сумею, но дать... Если я могу еще что-нибудь дать людям, то только деньги и труд, и то... не нынешним людям, совсем, совсем другим...
– Да перестань ты!..
– вскричал Жецкий.
– Женись на ней, и сразу тебе все представится в другом свете...
Вокульский грустно улыбнулся.
– Да, жениться... Связать хорошее, невинное существо, злоупотребить благороднейшими чуствами, а душою быть далеко, далеко... А через годик, другой, пожалуй, ее же попрекать тем, что ради нее я отказался от великих замыслов...
– Политика?..
– таинственно шепнул Жецкий.
– Какая там политика!.. Было у меня и время и возможность разочароваться в ней... Есть кое-что поважнее политики.
– Уж не изобретение ли Гейста?
– А ты откуда знаешь?
– От Шумана.
– Ах, правда... Я забыл, что Шуман всегда все знает. Тоже талант...
– И весьма полезный. Все же советую: подумай о пани Ставской, иначе...
– Ты ее отобьешь?
– усмехнулся Вокульский.
– Отбивай, отбивай. Даю слово, нуждаться вы не будете.
– Тьфу ты... да перестань, право! Свет бы вверх дном перевернулся, если бы такой старый хрыч, как я, помышлял о подобной женщине. Нет, тут есть кое-кто поопаснее... Мрачевский... Просто с ума сходит по ней и уже третий или четвертый раз поехал ее навестить... А женское сердце не камень...
– О... Мрачевский!.. Что, он уже не разыгрывает из себя социалиста?
– Какое! Теперь он говорит, что стоит, мол, человеку отложить первую тысчонку да вдобавок познакомиться с такой прелестной женщиной, как всякая политика вылетает вон из головы.
– Бедняга Клейн держался иных взглядов, - заметил Вокульский.
– Ну, что там Клейн, отчаянная башка! Хороший малый, но приказчик никудышный... Мрачевский - вот кто был бриллиант! Красавец, болтал по-французски, а как посматривал на покупательниц, как подкручивал усики... Этот своего не упустит, и вот увидишь, сманит он твою пани Ставскую!
Старик собрался уходить, но в дверях остановился и прибавил:
– Женись на ней, Стах, женись... Осчастливишь женщину, сохранишь торговое общество, а может, и магазин спасешь. Подумаешь, изобретения!.. Я еще понимаю в наше время политические цели, когда с минуты на минуту могут произойти события чрезвычайной важности. Но какие-то летательные машины... Впрочем, может, и они пригодятся?
– прибавил он, подумав.
– Гм... пожалуй, поступай как хочешь, только скорее решай насчет пани Ставской, потому что, ей-богу, Мрачевский зевать не станет. Он малый не промах! Летательные машины... Фу ты! Впрочем, кто знает... Может быть... может быть, и они на что-нибудь пригодятся!
Вокульский остался один.
"Париж или Варшава?
– подумал он.
– Там цель возвышенная, но, может статься, недостижимая, тут - несколько сот человек..."
– Которых я видеть не могу!..
– неожиданно вырвалось у него.
Он подошел к окну и постоял, глядя на улицу, просто чтобы прийти в себя. Но все его раздражало: движение экипажей, суета прохожих, их озабоченные или улыбающиеся лица... Более же всего расстраивал его вид женщин. Каждая казалась ему воплощением глупости и притворства.
"Рано или поздно каждая найдет своего Старского, - думал он.
– Во всяком случае, каждая его ищет".
Вскоре его снова навестил Шуман.
– Дорогой мой, - смеясь, крикнул доктор еще в дверях, - можешь выгнать меня вон, но я все равно буду донимать тебя визитами...
– Да пожалуйста, приходи почаще!
– ответил Вокульский.
– Так ты согласен?.. Чудесно... Наполовину ты вылечился... Однако что значит сильный мозг! Не прошло и двух месяцев тяжелой мизантропии, а ты уже способен снисходить к представителям человеческого рода, да к тому еще в моем лице. Ха-ха-ха!.. Ну, а если бы впустить в твою клетку этакую шикарную бабочку...
Вокульский побледнел.
– Ну, ну... знаю, что рано... Хотя, вообще говоря, пора бы тебе показаться на люди. Это окончательно бы тебя вылечило. Возьми, например, меня, - разглагольствовал Шуман.
– Пока я сидел в четырех стенах, скучно мне было, как черту на колокольне; но чуть только вылез на свет божий, уж к моим услугам тысяча удовольствий. Шлангбаум старается меня обжулить и удивляется с каждым днем все сильнее, убеждаясь, что хоть на вид я прост, а все его ходы наперед угадываю. Он даже начал меня уважать...