Чтение онлайн

– Боже мой!
– вырвалось у Вокульского.

– Что вы сказали?
– переспросил Охоцкий.

– Нет, ничего.

– Однако то, что Старский спас завещание покойной председательши и избавил барона от подобной жены, составляет лишь малую часть его заслуг...

Вокульский замер в кресле.

– Вообразите, что благодаря распутству этого дрянного субъекта может произойти событие поистине огромной важности, - продолжал Охоцкий.
– Дело вот в чем. Я не раз намекал Дальскому, - как, впрочем, и каждому, у кого есть деньги, - что следовало бы основать в Варшаве опытную лабораторию химической и механической технологии. Понимаете ли, у нас не делают открытий прежде всего из-за того, что делать-то их негде. Разумеется, барон все мои рассуждения в одно ухо впускал, а из другого выпускал. Но, как видно, в мозгу у него кое-что застряло; и вот, после того как Старский пощекотал ему сердце и ребра, мой барон принялся раздумывать, как бы лишить наследства свою супругу, и по целым дням беседовал со мной о технологической лаборатории: а зачем она нужна? и действительно ли люди станут лучше и умнее, если им устроить лабораторию? а во сколько она обойдется? и не возьмусь ли я организовать ее?.. К моему отъезду дело обстояло так: барон вызвал нотариуса и составил какой-то акт, - насколько могу судить по намекам барона, именно насчет лаборатории. К тому же Дальский просил меня подыскать ему специалистов, которые могли бы руководить таким предприятием. Ну, вот и судите: разве не насмешка судьбы, что Старский - этакая мразь, этакая разновидность публичного мужчины для ублажения скучающих барынь, этакий пшют - положил начало технологической лаборатории!.. Пусть-ка мне теперь докажут, что в мире есть что-нибудь ненужное!

Вокульский отер пот со лба. По сравнению с белым платком лицо его казалось пепельно-серым.

– Может быть, я утомил вас?
– спохватился Охоцкий.

– Ничего, говорите... Хотя... мне кажется вы несколько переоцениваете заслуги этого... господина и уж совсем забываете о...

– О чем?

– ...о том, что технологическая лаборатория вырастет на муках, на обломках человеческого счастья. И вы даже не задаетесь вопросом: какой путь прошел барон от супружеской любви до... технологической лаборатории!..

– А мне-то какое дело!
– вскричал Охоцкий, замахав руками.
– Достигнуть общественного прогресса ценою пусть даже мучительнейших страданий отдельной личности - ей-богу, это дешево!

– А известно ли вам по крайней мере, что такое страдания отдельной личности?

– Известно, известно! Мне вырывали без хлороформа ноготь на ноге, и вдобавок на большом пальце...

– Ноготь?
– задумчиво повторил Вокульский.
– А знакомо ли вам старое изречение: "Иногда дух человеческий раздирается надвое и борется с самим собой?.." Кто знает, не мучительнее ли это, чем когда удаляют ноготь или даже всю кожу сдирают!

– Э-э-э-э... это уж какая-то не мужская боль!
– возразил Охоцкий, поморщившись.
– Может быть, женщины и испытывают нечто подобное при родах... но мужчина...

Вокульский расхохотался.

– Вы надо мной смеетесь?
– вспыхнул Охоцкий.

– Нет, над бароном... Почему же вы не взялись за организацию лаборатории?

– Еще чего не хватало! Я предпочитаю поехать в уже существующую лабораторию. Пока еще создашь новую, толку от нее вряд ли дождешься, а силы свои растратишь. Тут нужно иметь административные и педагогические способности и отнюдь не помышлять о летательных машинах...

– Итак?

– Что "итак"? Мне бы только получить мой капиталец, - он уже три года, как вложен в ипотеку, и я никак не могу добиться наличных, - а там сразу махну за границу и возьмусь всерьез за работу. Здесь можно не только разлениться, но вдобавок поглупеть и заплесневеть...

– Работать можно везде.

– Чепуха!
– возразил Охоцкий.
– Не говоря уже об отсутствии лабораторий, здесь прежде всего нет соответствующей атмосферы для научной работы. Это город карьеристов, где серьезный исследователь слывет неотесанным мужланом или сумасшедшим. Здесь учатся не ради знаний, а ради чинов; а чины и репутацию получают с помощью связей, женщин, раутов и бог весть чего... Я уже окунался в это болотце. Видел подлинных ученых, даже людей с талантом - и что же? Талантам этим не дали развиться, и пришлось им заняться уроками или строчить популярные статейки, которых и читать-то никто не станет, а если прочитает, все равно ничего не поймет. Беседовал я с крупными промышленниками - думал, уговорю их оказать поддержку науке хотя бы ради изобретений в области прикладных наук. И что обнаружилось?.. Они столько же смыслят в науке, сколько гусь в логарифмах. А знаете, какие им нужны изобретения?.. Только два: одно - как увеличивать дивиденды, а другое - как составлять торговые обязательства, чтобы надуть заказчика на цене или качестве. Ведь пока они думали, что вы их всех обжулите в Обществе по торговле с Россией, вас называли гением; а сейчас, когда вы заплатили своим компаньонам на три процента больше обещанного, говорят, что у вас размягчение мозга.

– Я знаю, - подтвердил Вокульский.

– Вот и подите работайте с такими людьми на научном поприще! С голоду помрешь либо вконец отупеешь. Зато если умеешь танцевать, играть на каком-нибудь инструменте или выступать в любительских спектаклях, а главное - развлекать дам, - о-о-о!.. тогда быстро пойдешь в гору. Тотчас же объявят тебя знаменитостью и предоставят пост, на котором будешь получать раз в десять больше того, что стоят твои труды. Рауты и дамы, дамы и рауты... А так как я не лакей, чтобы с ног сбиваться, бегая по раутам, а дам считаю существами весьма полезными, но только для деторождения, - уберусь-ка я лучше отсюда хотя бы в Цюрих.

– А не хотели бы вы поехать к Гейсту?
– спросил Вокульский.

Охоцкий задумался.

– Там нужны сотни тысяч, а у меня их нет, - ответил он.
– Да если бы и были, я бы хотел раньше проверить, что это такое на самом деле. Мне уменьшение удельного веса тел кажется просто сказкой.

– Я ведь показывал вам пластинку, - возразил Вокульский.

– Ага, верно... Ну-ка, покажите еще раз. Лицо Вокульского на миг вспыхнуло болезненным румянцем.

– У меня ее нет, - ответил он глухо.

– Куда ж она делась?
– удивился Охоцкий.

– Неважно... Допустим, упала в канаву... Ну а будь у вас деньги поехали бы вы к Гейсту?..

– Разумеется, и прежде всего, чтобы проверить это явление. Вы меня простите, но все, что я знаю о химических веществах, несовместимо с теорией изменяемости удельного веса дальше определенной границы.

Больше говорить было не о чем, и вскоре Охоцкий простился.

Беседа с Охоцким направила мысли Вокульского в новое русло.

Он почувствовал не только охоту, но просто непреодолимое желание вспомнить химические опыты и в тот же день побежал покупать реторты, пробирки, мензурки и всевозможные реактивы.

Поглощенный своей задачей, он смело вышел на улицу и даже взял извозчика; на людей смотрел равнодушно и без всякого неприятного чуства заметил, что одни с любопытством поглядывают на него, другие не узнают, а кое-кто при виде его злорадно улыбается.

Но в магазине лабораторных принадлежностей, а еще яснее на складе аптекарских товаров он вдруг понял, насколько утратил не только энергию, но и просто самостоятельность мышления, если случайный разговор с Охоцким ни с того ни с сего натолкнул его на мысль о химии, которой он не занимался уже много лет.

– Не все ли равно, - пробормотал он, - если это заполнит мою жизнь...

На следующий день он купил точные весы и несколько более сложных приборов и принялся за работу, словно новичок, приступающий к первым опытам.

Для начала он получил водород, что напомнило ему студенческие годы, когда водород приготовляли в бутылке, обернутой полотенцем, используя также банки из-под ваксы. Счастливые времена!.. Потом вспомнились ему воздушные шары собственной конструкции, а потом Гейст, утверждавший, что химия водородных соединений изменит судьбы человечества...

"А вдруг мне удастся через несколько лет получить металл, который ищет Гейст?..
– задался он вопросом.
– Гейст говорил, что открытие требует проверки при помощи нескольких тысяч реакций; значит, это вроде лотереи, а мне ведь везет... Если б я открыл этот металл, что бы тогда сказала панна Изабелла?.."

При воспоминании о ней его охватил гнев.

– Ах, хорошо бы прославиться и показать ей, как я ее презираю... прошептал он.

Однако, поразмыслив, решил, что презрение проявляется не в гневе и не в желании унизить, - и опять принялся за работу.