Чтение онлайн

– Для меня оно будет неплохим даже за девяносто тысяч...

– Но за шестьдесят пять лучше...

– Я не хочу обижать моего будущего компаньона.

– Компаньона?..
– вскричал адвокат.
– Да ведь почтенный пан Ленцкий окончательный банкрот; вы просто повредите ему, заплатив лишние несколько тысяч. Я знаю, как его сестра, графиня, смотрит на это дело... Как только у пана Ленцкого не останется за душой ни гроша, его прелестная дочка, которую мы все обожаем, выйдет за барона или за предводителя...

У Вокульского так дико блеснули глаза, что адвокат умолк. Он пристально поглядел на своего гостя, подумал... и вдруг хлопнул себя по лбу.

– Скажите, почтеннейший, - спросил он, - вы твердо решили дать девяносто тысяч за эту развалину?

– Да, - глухо ответил Вокульский.

– Девяносто минус шестьдесят... приданое панны Изабеллы... пробормотал адвокат.
– Ага!

Физиономия и вся его повадка до неузнаваемости изменились. Он выпустил из трубки целое облако дыма, развалился в кресле и, успокаивающе помахивая рукой, заговорил:

– Мы друг друга понимаем, пан Вокульский. Признаюсь, я еще пять минут назад подозревал вас - сам не знаю в чем, ибо дела ваши чисты. Но сейчас, верьте мне, вы имеете в моем лице доброжелателя и... союзника.

– Теперь я вас не понимаю, - тихо проговорил Вокульский, опуская глаза.

На щеках у адвоката выступил кирпичный румянец. Он позвонил, вошел слуга.

– Не впускать сюда никого, пока я не позвоню.

– Слушаюсь, ваша милость, - отвечал угрюмый лакей.

Они снова остались вдвоем.

– Пан Станислав, - начал адвокат.
– Вы знаете, что такое наша аристократия и ее присные... Это несколько тысяч людей, которые тянут соки из страны, мотают деньги за границей, привозят оттуда наихудшие привычки, заражают ими наши якобы здоровые средние классы и сами безнадежно гибнут: экономически, физиологически и морально. Если б удалось заставить их работать, если б скрестить их с другими слоями общества... может, получилось бы что-нибудь дельное, поскольку организация их, несомненно, тоньше нашей. Вы понимаете... скрестить, но... не швырять тридцать тысяч рублей на то, чтобы поддержать их. Так вот, в скрещивании я берусь вам помочь, но транжирить тридцать тысяч - нет, в этом я вам не помощник!

– Я вас совершенно не понимаю, - тихо возразил Вокульский.

– Понимаете, только не хотите довериться мне. Недоверчивость - это великое достоинство, и я не стану вас лечить от нее. Скажу вам только одно: Ленцкий-банкрот может... породниться даже с купцом, в особенности если он дворянин. Но Ленцкий с тридцатью тысячами в кармане...

– Сударь, - прервал его Вокульский, - возьметесь ли вы от моего имени участвовать в аукционе?

– Возьмусь, но свыше того, что предложит Кшешовская, дам не более трех - пяти тысяч. Вы меня извините, но сам с собою я торговаться не могу.

– А если найдется третий претендент?

– Что ж! В таком случае, я и его оставлю позади, чтобы удовлетворить ваш каприз.

Вокульский встал.

– Благодарю вас за откровенность, - сказал он.
– Вы правы, но у меня есть свои соображения. Деньги принесу вам завтра... А сейчас - до свиданья.

– Жаль мне вас, - отвечал адвокат, пожимая ему руку.

– Почему же?

– Видите ли, я твердо знаю, что если человек хочет чего-нибудь добиться, он должен победить, придушить противника, а не кормить его из собственной кладовой. Вы совершаете ошибку, которая вас не приблизит, а скорее отдалит от цели.

– Вы ошибаетесь.

– Романтик, романтик!
– с улыбкой повторял адвокат.

Вокульский поспешно покинул дом адвоката и, сев в пролетку, велел ехать на Электоральную. Он был расстроен тем, что адвокат проник в его тайну, и тем, что он осуждал его метод действия. Конечно, если хочешь достичь цели, нужно задушить противника; но ведь его добычей должна стать панна Изабелла!..

Он остановил извозчика перед невзрачной лавчонкой, над которой висела черная вывеска с желтоватой надписью: "Вексельная и лотерейная контора С.Шлангбаума".

Лавка была открыта; за конторкой, обитой жестью и отгороженной от публики проволочной сеткой, сидел старый лысый еврей с седой бородой, словно приклеенной к лежавшему на столе "Курьеру".

– Здравствуйте, пан Шлангбаум, - громко сказал Вокульский.

Еврей поднял голову и сдвинул очки со лба на нос.

– Ах, это вы, ваша милость!
– ответил он, пожимая руку гостю.
– Как, неужели и вам уже нужны деньги?

– Нет, - сказал Вокульский, бросаясь в плетеное кресло перед конторкой. Он постеснялся сразу объяснить, что его сюда привело, и начал с вопроса: Ну, как дела, пан Шлангбаум?

– Нехорошо!
– вздохнул старик.
– Стали преследовать евреев. Может, это и к лучшему. Когда нас будут лягать, и травить, и плевать на нас, то, даст бог, опомнятся молодые евреи вроде моего Генрика, которые вырядились в сюртуки и забыли свою веру.

– Да кто вас преследует!
– возразил Вокульский.

– Вам нужны доказательства?
– спросил еврей.
– Вот вам доказательства в этом "Курьере". Позавчера я им послал шараду. Вы умеете разгадывать шарады? Так я послал такую:

Первое и второе - животное с копытом.

Первое и третье - на голове украшение мод.

Целое - на войне грозное и сердитое,

Пусть от него нас бог убережет.

Вы знаете, что это? Первое и второе - это ко-за; первое и третье - это ко-ки, а целое - это козаки. А знаете, что они мне ответили?.. Минуточку...

Он взял "Курьер" и начал читать:

– Ответы редакции. "Пану В.В. Большая энциклопедия Оргельбранда..." Не то... "Пану Мотыльку. Фрак одевается..." Не то... Ах, вот! "Пану С.Шлангбауму! Ваша шарада политическая, но не грамматическая". Скажите на милость: ну что тут политического? Если б я написал шараду про Дизраэли или про Бисмарка - это еще была бы политика, но про казаков - это же не политика, это просто военное.

– Ну, а при чем тут преследование евреев?
– спросил Вокульский.

– Сейчас объясню. Вам самому пришлось защищать от преследований моего Генрика, - я все знаю, хотя и не от него. Теперь о шараде. Когда я полгода назад отнес свою шараду к пану Шимановскому{250}, так он мне сказал: "Пан Шлангбаум, мы эти шарады печатать не будем, и все же я вам советую: лучше писать шарады, чем брать с людей проценты". А я говорю: "Пан редактор, если вы мне столько дадите за шарады, сколько я имею с процентов, так я буду писать". А пан Шимановский на это: "У нас, пан Шлангбаум, нет таких денег, чтобы заплатить за ваши шарады". Это сказал сам пан Шимановский, слышите? Ну, а сегодня они мне в "Курьере" пишут, что это не политично и не грамматично... Еще полгода назад говорили иначе. А что сейчас в газетах печатают об евреях!