Куклолов
Шрифт:
***
Я нашёл жильцов на местном сайте объявлений. На Авито идти не решился: всё-таки крупновато. Наш, местечковый, Крапива-хата, как-то надёжней, что ли… Правда, увидев семью арендаторов, я опешил. Мать – огромная, в кожаной куртке, едва сходившейся на свитере (мне показалось, она беременна), с высоко нарисованными бровями. Отец – худющий, весь в чёрной коже, в очках-консервах и с продранными коленками. Сын – с длинными пепельными волосами, в борцухе и мотоциклетной куртке в заклёпках. Те ещё типажи. Но выбирать не приходилось: залог они внесли как положено, за первый и последний месяц расплатились, акт сдачи-приёма подписали. Про акт меня надоумила Наталья; и на том спасибо. Глава семейства, чёрный человек, попросил меня показать, где тут счётчики, научить перекрывать воду. Я пошёл в ванную, с умным видом отодвинул пластмассовую дверку в стене и уставился на краны. Выбрал тот, что потеплей, ткнул:
– Вот. Горячая. Та холодная.
Надеюсь, это действительно так. И, надеюсь, квартиру не зальёт, пока они будут тут жить. До чего тупое, тоскливое чувство – уходить из дома. Никак не укладывалось, что я не приду сюда вечером, не вернусь завтра. Не укладывалась, что мамы нет. Что отец умер. Как будто я уснул, а проснуться забыл или никак не мог. Иногда я правда верил в это, щипал себя за пальцы, вонзал ногти в ладони. Бред.
…За грязным, в потёках, окном автобуса плыли серые гаражи, осевшие сугробы. Потеплело, с самого утра шёл мелкий дождь. Вскоре подул ветер, и дождь превратился в ливень. Сугробы теряли в росте и весе; под ногами чавкало, ботинки промокли, хотя прошёл-то я метров сто – от крыльца до остановки. Обычно я всегда ходил до метро пешком; мама говорила: больше пёхом, а то отрастишь пузо, как у отца. Но сегодня, в такую погоду, с такими котомками тащиться вдоль мокрой обочины не было никакого желания. Из мира выжали краски, остались только бескрайние, с заиндевелой корочкой лужи, белёсое небо, чёрные кривые стволы деревьев. Взяли, накапали сверху горьких мутных чернил, вот вам и февраль.
Я, не глядя, возил ногами по автобусному полу, растаскивал грязь. Приближалась кондукторша, приближалось метро, приближалось что-то новое – нависало, как небоскрёбы за рекой. Ремень гитары врезался в плечо сквозь куртку; карман на чехле оттопыривался – я напихал туда, сколько мог. Рюкзак, тоже забитый до отказа, торчал в проход; замок не закрылся, разъехался, пришлось перевязать отцовым ремнём. Батя вообще с собой совсем немного вещей взял – правильно говорят, в могилу много не унесёшь. Кукол и тех не забрал. Наталья сказала, он их оставил в сейфе в каком-то банке; в письме батя указал все реквизиты, умолял спрятать кукол понадёжней. Не знаю, что может быть надёжней банковского сейфа. Но, может, заберу их оттуда, когда разгребусь немного.
Автобус подпрыгнул на повороте к метро, в стекло плюхнуло пригоршней дождя, на коленях подскочила сумка от коньков. Вместо коньков там бултыхались шмотки, не до коньков было. Лыжи тоже пришлось оставить, и ролики, и кучу другого барахла… Я убегал из дома, как батя, схватив самое дорогое и что под руку попало. Тряпьё, ноутбук, зарядки, какие-то мамины украшения. Очень бестолково собрался, это я уже сейчас понимал. Все вещи, какие остались в квартире, запер в кладовку. Посуду, кроме сковороды, не взял – на что мне посуда. Мелочёвку всякую в ванной тоже оставил. Только билеты из-за зеркала вытащил, суну в конверт к отцовскому письму.
…Наталья договорилась с комендантом общаги, и за тысячу в месяц мне выделили отдельную комнату – несмотря на то, что к Инженерному институту, за которым была закреплена общага, я не имел никакого отношения. Комендантша, крашеная тетёха в синем фартуке, разулыбалась мне, дала мятый пропуск с мутной фотографией и велела с охранниками и жильцами особо не болтать. Так и сказала – с жильцами. Не со студентами. Выходит, тут, кроме меня, и другие нестуденты имеются…
– Ладно, ладно. Ладно.
Говорил, видимо, сам себе, сам себя уговаривал.
Помещение мне выделили на втором этаже с краю – пока шёл, с любопытством заглянул и в кухню, и в холл. Я никогда не бывал в общагах, слышал только, как батя рассказывал про свою учёбу. Мама местная, всё студенчество прожила дома, а вот отец приехал из Ситцева и, пока учился, не одну общагу сменил…
Но даже на первый взгляд это общежитие показалась мне куда колоритней его рассказов. Приземистое четырёхэтажное здание, безликие окна, мрачный вход. На первом этаже – бирюк-охранник, пустота и Сайлент Хилл. На втором – ещё от лестницы запах горячей пиццы, грязного белья и свежей краски. Несколько ламп в длинном коридоре перегорели, и в полумраке я споткнулся о железяку. Полетел, выставив ладони, приземлился на панцирную кроватную сетку. Когда сверху пришмякнулся пудовый рюкзак, сетка жалобно заскрипела. Дверь напротив открылась, и в освещённом проёме показалась лохматая девка в длинных штанах. Крикнула:
– Хорош шуметь, люди спят!
Люди, видимо, действительно спали: кроме этой девки на всём этаже я не встретил больше никого. А может, все были на парах. Часы показывали начало второго, но за окнами висела плотная войлочная мгла, по-прежнему шёл дождь, и казалось, что на дворе девять вечера. Я навалился на крайнюю дверь коридора; хрупнув, повернулся ключ, и я оказался в своём новом доме – узком, длинном, как старый советский пенал. Всё ещё стоя на пороге, зашарил по стене в поисках выключателя. Внутри стояла жуткая духота; я пошёл к окну и шагал, шагал, минуя кровать, тумбочку, шкаф, стол, а комната всё не кончалась. Я шёл, как в матрице; зарешёченное окно, в которое, пробиваясь сквозь прутья, тыкались ветки, никак не приближалось. Я схватился за столбик двухъярусной кровати, подтянулся, перехватил другой рукой подоконник и наконец вцепился в ручку окна. Повернул, распахнул – в комнату ворвался стылый уличный воздух с капельками дождя. Я затащил внутрь сумки, сел на матрас, брошенный поверх такого же панциря, на какой я наткнулся в коридоре.
Яркий свет длинной офисной лампы слепил глаза, но отсюда, с нижнего яруса, было получше, посумрачней. Я посидел, зажмурившись. Потом из-под ладони оглядел комнату: белые стены с розетками, пустой стол, под ним тумба. Подоконник весь в каких-то пятнах, хотя окна свеженькие, ещё в заводских наклейках.
Тут резче, чем в коридоре, пахло краской и штукатуркой. Судя по клокам пыли в углах, после ремонта в этой комнате вообще никто не жил. Ладно. Буду первым.
– Ладно, ладно. Ладно…
Не знаю, сколько я просидел. Когда встал – по ногам разбежались мелкие иголки, рука занемела. Надо было что-то делать, разложить сумки хотя бы. Пойти в банк, разобраться с куклами. Записаться к юристу, узнать, что насчёт тех маминых счетов. Добраться до магазина купить чайник – я даже не додумался взять из дома. Не возвращаться же теперь – там, поди, семейство уж вовсю обосновалось…
В общем, дел было – уйма. Я сделал круг по комнате, погасил свет и снова сел на кровать. Встал. Закрыл окно. Лёг. От подушки пахло сухим и затхлым. Я подмял её кулаком, вытянул из рюкзака футболку и накинул сверху. Стало терпимо. Отвернулся к стене и закрыл глаза.
Какой бесконечный, бесконечный день…
…Проснулся от урчания в животе; в комнате стоял мрак, только далеко за окном мелькали, расплываясь, огоньки светофоров. Очень хотелось жрать. С утра я только чаю выпил, потом, пока общался с арендаторами, было не до того. Пришёл в общагу и уснул. И проспал… сколько… ба-атюшки мои, пять часов проспал…
Где-то в рюкзаке лежало печенье, я достал, съел, но оно только ещё больше раззадорило аппетит. Я потряс рюкзак над кроватью, вываливая содержимое, обулся, накинул куртку и вышел в коридор. Надо разведать, где тут продуктовый…
В голове по-прежнему царил хаос; умом я понимал: начиналась другая жизнь, и пути назад не то чтобы нет – самого назад больше не существует. Но сердце требовало сейчас же выйти вон, сесть на метро и гнать домой. Я прямо видел – сквозь общажный коридор, сквозь пар, вырывавшийся из дверей кухни – наши окна. Видел машущую мне маму – расплывчатый силуэт в стекле семнадцатого этажа. Какой-то частью себя искренне верил, что если вернусь, если сейчас рвану домой, если успею до полуночи – обязательно всё вернётся, обязательно всё будет, как прежде…