Чтение онлайн

Нет, никто не постучался в окошко, хотя кто-то ходил там, за окном, легко ступал по огороду, гладил огромной мохнатой рукой вершины деревьев, и они от радости покачивались и опять подставляли свои кудлатые головы под ту невидимую ласковую руку. Никто не постучался в окно, только весенняя ночь дышала на стекла, и на них появлялись чуть заметные пузырьки, они собирались вместе, наливались слезой и поблескивали, как поблескивают малооблачной ночью в разрывах облаков далекие звезды, катились вниз тоненькими, еле заметными ручейками.

Весенняя ночь ходила за окном, водила за руку еще юную, несмелую весну, показывала ей ее владения. А Харитон не спал, лежал и думал о маме, которая однажды явилась на свет, как весна, вызрела в теплое, ласковое лето, стала его матерью и нежданно ушла навсегда.

Он лежал и думал о маме, понимал, что она в самом деле покинула его навсегда, — ведь не могла же она оставаться где-то так долго. Но никак не мог он поверить в то, что она уже никогда не придет. Не может быть, чтобы не пришла! То была бы величайшая в мире несправедливость. Пройдет какое-то время, промелькнут незаметно дни — и мама появится. Главное — надо ждать, верить в то, что она вернется. Делать все так, как хотелось ей. Он так и поступает, как мечталось маме. Она хотела, чтобы сын каждый день аккуратно посещал школу, — Харитон сейчас и не думает пропускать уроки. Она мечтала, чтобы мальчик ее хорошо учился, и каждую пятерку в его дневнике считала для себя наивысшей наградой, — он теперь только так и учится. Его хвалят учителя, ставят в пример другим. Теперь Харитону легко стало учиться. Он бы и всегда так учился, если б возле него был дедушка Андрей Иванович, дедушка, который все знает, хочет ему только добра и умеет прийти на помощь как раз тогда, когда это необходимо. И ничего, что этот дедушка не совсем родной, что у него был еще другой дедушка. А разве Андрей Иванович не тоже Булатов? Разве он не герой? Только он еще и Громовой, его все любят и уважают в селе, даже такие, как Марко Черпак, человек своевольный и насмешливый. Чудно, как на такой доброй и ласковой женщине, как тетка Мария, ему удалось жениться?

Ходила за окном неугомонная весенняя ночь, пугала в живом уголке зверей: тонко взвизгивала лисичка; барсучок, недавно проснувшийся от зимней спячки, тревожно пофыркивал; даже лосенок подал голос — наверно, скучал без мамы, может, во сне ее видел или просто пригрезился теплый материнский бок, и малыш, тоскуя, ждал чуда, как ждут те, кто никогда уже его не дождется.

Харитон тихонько спустился с кровати, нащупал рукой выключатель и, боясь громкого щелчка, нажал на него. В комнате вспыхнул свет. Харитон прислушался — не разбудил ли деда? А потом, стараясь не шуметь, сел к столу и, вздохнув, погрузился в чтение. Вздохнул потому, что на миг вспомнилась Яриська, как они вдвоем садились за книгу, — она первая и приохотила его к чтению. Но это лишь на миг. На память пришло другое — обида, которую нанесли ему Яриська с матерью. Сердито нахмурился, заставил себя не думать о неприятном, поймал взглядом строку в книжке, сначала показавшуюся ему непонятной, ненужной и оттого чем-то даже враждебной. Затем, когда пробежал еще несколько строк, все прояснилось, будто рассвело, стало доступным и сразу взяло в плен.

Теплая весенняя ночь бродила за окном, будила землю, будоражила зверей, а в доме, отделенном от всего большого мира крепкими стенами и заплаканным темным окном, сидел Харитон Колумбас и штурмовал науку: он не хотел срамиться в школе, позорить своего дедушку.

Весенняя ночь тревожила и Андрея Ивановича. Если Харитона ночь уложила в постель, правда не без помощи дедушки, то сам Андрей Иванович и не собирался ложиться спать. Известно, каков он, старческий сон. Не спалось, да и боялся сна старый учитель. Пока на ногах, пока двигается, думает, чем-то горит — чувствует себя человеком: сердце стучит ровнее, мысли плывут, будто облака в небе, а только прилег — и начинаются ночные метания. Все сделалось для Андрея Ивановича не таким, каким было когда-то: постель твердая и скрипучая, подушка — словно глиняная глыба, одеяло — жесткое и скользкое, воздух в комнате — густой и затхлый, ночная тьма непроницаема, точно каменная стена. На какой бок ни повернется старик, — не лежится. Ляжет на спину — в груди мехи гудят, скрипки поют, кашель срывается; перевернется на правый бок — сердце заходится, на левый — тоже сердце тревожит…

А сон от него бежит. Зимой носится наперегонки с холодным ветром, играет с метелицей, осенью плещется с дождевыми каплями, сеется надоедливой мглой, летом витает под тихими зорями, а весеннею порой прислушивается к крадущимся шагам оживающей природы. Старый учитель крутится, вертится в постели, дожидается его, бессовестного, думает-вспоминает события и тех людей, которые давно уж покинули этот, как говорят мудрые люди, лучший из миров.

Когда же наконец сон-гуляка незаметно проскользнет в темную комнату и скует Андрея Ивановича в одной из самых неестественных поз, возьмет его в свои таинственные, неведомые владения, и тогда старик не чувствует себя спокойно. Он живет и во сне, живет, по-разному: то неповторимо чудесной жизнью, тихой и прекрасной, то энергично действует, чаще всего воюет — наступает или отходит с боем, — но всегда он движется, движется стремительно, напрягая последние силы, чувствуя, что еще чуть-чуть — и у него не хватит силы победить. Сон внезапно прерывается, и Андрей Иванович не знает, спал он или только задремал. Старый учитель не чувствует себя отдохнувшим. Он пробует, не открывая глаз, заснуть снова, но быстро убеждается, что это напрасно, что должен скорее подняться, начать двигаться, потому что только движение, только деятельность возвращают его к тому нормальному состоянию, в котором живут здоровые люди.

Не любил Андрей Иванович ночи. Пока была жива Екатерина Федоровна, чувствовал себя лучше, не так одиноко, а когда осиротел, ненавистными стали для него ночи.

Боясь разбудить внука, Андрей Иванович осторожно ступал по мягкому ковру и думал, думал. Думал о Харитоне, о его будущем. Как бы хорошо было, если б его, старого учителя Громового, хотя бы годика три не беспокоило сердце, если б сон от него не бежал и постель стала помягче! Тогда он успел бы поставить внука на верный путь, выполнил бы до конца свой долг перед Харитоном Булатовым, перед жизнью и собственной совестью. Его пугало не то, что хлопец окажется бездомным. Найдутся люди, приютят. Неучем тоже не останется — школу закончит, профессию приобретет. Андрей Иванович думал о другом — каким вырастет Харитон: мыслящей развитой личностью или бездумным исполнителем тех или иных обязанностей.

Человек начинается в семье, в маленькой ячейке; из нее он приходит в общество. Старый учитель считал, что только тот человек, кто является примером в своем коллективе, хотя бы небольшом, будет отвечать высоким требованиям всего государства, будет достойным своей великой многонациональной родины. Если человек — будь то колхозник, рабочий или служащий — уважаем людьми, среди которых он живет и работает, если для него не существует национальных или иных предрассудков, если он умеет глубоко уважать другого, бороться за него, этот человек — полноценный член многонациональной семьи народов. Воспитывать такого человека обязаны семья, учитель, школа, весь наш советский образ жизни.

Андрей Иванович всегда считал, что воспитывать детей и молодежь нужно на примере жизни и деятельности выдающихся людей, лучших, передовых членов общества. Растить надо с детства патриотов, верных делу социализма и коммунизма, интернационалистов.

Не хотелось ложиться старому учителю: знал он, что мысли не дадут забыться хоть ненадолго беспокойным, нездоровым сном. Его интересовали впечатления Харитона от его рассказа. Старику показалось, что суть истории священной дружбы не проникла в душу паренька, что воспринял он лишь внешнюю сторону дела и дружбу двух мужчин, готовых отдать жизнь друг за друга, Харитон понял как нечто обычное, будничное, такая дружба могла возникнуть между любыми людьми — соседями, односельчанами. Дружат и люди, и целые народы, потому что живем мы не только в своих селах, городах, в своих республиках, но и в великом многонациональном союзе народов. Это, как показалось учителю, Харитон еще глубоко не осознал. А воспитывать эти чувства необходимо именно в детстве, именно в семье.

В раздумье Андрей Иванович вышел в сад. Золотая полоса света пролегала от Харитонова окна к черной грядке. Андрей Иванович удивился и встревожился: почему свет? Неужто внук до сих пор не спит?

Осторожно вдоль стены подошел к окну, заглянул. Харитон сидел за столом и, подпирая голову рукой, прилежно читал, по-взрослому морща лоб.

Первым побуждением было зайти к внуку и отругать. Но спустя минуту это желание вытеснили радость и удовлетворение. Хорошо, что мальчишку не тянет ко сну. Старый учитель никогда не любил людей, живущих по принципу: мало живем на свете, так хоть выспимся. Человек формируется в труде; если он хочет много знать и быть образованным, то должен постоянно учиться. Тот, кто дружит с книгой, кто жаждет знаний, вырастет настоящим человеком!

Харитон услышал шаги за окном, безошибочно понял: нет, это не ночь весенняя бродит по саду. А вдруг мама… его родная мама?

Стремительно подбежал он к окну, припал к стеклу, всматриваясь в темноту. Там притаился мрак. Только побеленный ствол яблоньки склонился — точь-в-точь женщина в безутешной скорби. Боль стиснула сердце. Харитон раскрыл окно, тихо позвал:

— Мама!

Клонится белокорая яблонька, светлая и печальная, точно мать. Была яблонька молчаливой подругой его мамы: росла она под окном Галиной комнаты. Теперь осталась яблонька одна…

Андрей Иванович действительно был человеком необыкновенным. Когда бы Харитон ни явился домой, дедушка не сидел без дела. Если не читал, то писал что-нибудь, или в огороде работал, или возле клеток в живом уголке возился. Когда бы ни проснулся внук, а дед уже на ногах. Не замечал Харитон, когда он и в постель укладывался, все чем-то занят, все топчется, ищет себе дело. И Харитон, не догадываясь, что дедушка в труде спасается от разных недугов, считал Андрея Ивановича неутомимым и крепким, словно дуб.