Чтение онлайн

Парнишка правильно понимал смысл научной дискуссии. Ведь, пользуясь словами вроде «экология» и «биогеоценоз» — кстати, это слово Харитон почти правильно расшифровал: «био» — жизнь, «гео» — земля, правда, что за «ценоз», аллах знает, — собеседники часто ссылались на хозяйственную практику в «Прогрессе» и на другие примеры из боровской жизни.

— Вот хотя бы твой предшественник, «приседатель» Назар Сук. Будто и правильной линии держался. Хвастал: «Разведу столько скота, что земле будет тяжко». Каждый хвост, каждая голова брались на учет, входили в зиму, хотя кормов и для половины не хватало. Кур на ферме развел тысячи, даже петухов не позволял продавать, для цифры ему были нужны. А чем кончилось?

— Да бывало еще и не такое…

Гаврило Адамович виновато склонял голову, понимал, что это только так говорил Андрей Иванович — «мы делаем», а имел в виду — «ты делаешь».

Учитель продолжал:

— Люди должны думать о природе. Скоро на наших полях не то что фазанчика или дикого козленка, а и зайчишку не увидишь. Уж не говорю про уток. Когда-то, в мои молодые годы, над придеснянскими лугами дикие утки тучами летали, не было такого озерца, чтобы не жировали утиные выводки. А сейчас? Где-то пара или тройка чирят покажется, да и тех, если вовремя не спрячутся, браконьеры пристрелят.

Андрей Иванович презрительно хмыкнул, тряхнул седым чубом, остро зыркнул на Семистрока:

— Уж бедная дичь и так и сяк маскируется, даже к домашним утиным стадам дикие селезни пристают — ничего не помогает. Вон на днях один селезень, видно, не найдя себе пары, к домашним пристроился, так и то долго не наплавал. Марко с ружьем тут как тут, от него не спрячешься…

— Да, это верно, — вздыхает Семистрок. — А что поделаешь?

— Что поделаешь?! Разве не знаешь? Ты же народный депутат, ты голова в коллективном хозяйстве. Вот и наводи порядок! По-моему, вся дичь — в поле, в лугах, в воде и на небе — не браконьерам, не случайным любителям пострелять должна принадлежать, а тому, на чьей земле она гуляет и кормится.

Гаврило Адамович с этим согласен. Он тоже может научно доказать, почему в полях и лугах должна жить всякая дичь, почему рыбы должно быть полно в озерах — все в природе взаимосвязано, все должно быть на своем месте. Изведем комаров — рыба лишится корма. Не будет рыбы — наплодится столько комаров, что глаза выедят.

Беседа снова становится непонятной для Харитона, однако он не пропускает ни слова — пусть не все понятно, но ведь как интересно!

— Верно говорите, Андрей Иванович, угроза огромнейшая. И если мы не станем на защиту природы, то кто знает, чем это все кончится. Леса надо беречь, реки, дичь и мошкару всякую.

Наконец Гаврило Адамович вспомнил, какое дело его привело к учителю. Было бы хорошо, если б Андрей Иванович выступил на первомайском митинге.

— Нет, нет, я уже свое сказал, вы помоложе, вы теперь за все на свете отвечаете, вот и выступайте. А я послушаю…

— Ну уж как знаете, а второго мая просим пожаловать.

Гаврило Адамович не только мастер говорить о природе, но и на практике знает, как что делается.

— Хотим всем колхозом выйти на Яр и посадить дубы и сосны. Десять тысяч саженцев в лесхозе берем. Пусть лес растет, кислород вырабатывает — потребителей предостаточно!

— Правильно делаешь, Гаврило Адамович…

Харитон догадывается, что мысль о посадке леса на Ярах возникла только сейчас, во время беседы с Андреем Ивановичем. Но это неважно. Главное — очень хорошая мысль родилась в голове дядьки Семистрока!

— Вот на такое дело придем, — улыбается дедушка. — С Харитоном придем. Посажу на добрую память с десяток дубов — пусть растут! А может…

Андрей Иванович не договорил, не выдал секрета. Он только ласково щурился и смотрел куда-то вдаль, куда не мог проникнуть ничей взгляд.

— Дело, по-моему, заслуживает внимания…

Властвует май. Идет по земле. Ведет в золотых поводьях крепко взнузданное солнце. Оно пылает, брызжет теплом и радостью, плывет и парит в неведомой высоте, в такой лазурной синеве, какая бывает только весной и только в начале мая.

Сады вокруг белопенятся. Все в розовом и красном, белом и зеленом. Село так нарядилось, в такой красоте, какую не увидишь ни в какую другую пору. Омолодилась земля, украсилась, справляет великий праздник; свою победу. Всё радуется: аисты на гнездах, воронье в небесной выси, утки на воде, уже спавшей с лугов, уступившей место зеленым островам. Моторы и те ревут празднично.

Люди суетятся. Возле школы собираются ребята. Комсомольцы заводят песню. Колхозники степенно, с лопатами на плече за село идут.

Харитону хотелось бы и к школе махнуть — там весь класс собрался, — и с дедушкой побыть охота. Теперь он не отходил от дедушки.

Сегодня на Яры он пойдет не с ребятами, а с дедушкой. За это его ни школьники, ни учителя не упрекнут. Наоборот, они будут довольны, что Харитон присматривает за дедушкой — лопату несет, каждое желание дедово исполняет.

Они идут берегом затона. Мимо Маркова двора, в конец улицы. Легкий ветерок пробегает по цветам, полощет флажки на воротах, ласково треплет дедушкины волосы, выбившиеся из-под шляпы. Дедушка впереди, а Харитон чуть сбоку и позади, будто оруженосец, несет легонькую лопату. Они с дедом сегодня не одно деревцо посадят.

Андрей Иванович думает свое. Перед старым учителем один за другим проплывают прожитые годы, и воспоминания — то радостные, то грустные — переполняют седую голову. Ему кажется, что не старый и немощный он шагает на доброе дело, а молодой и юный; не с внуком Харитоном, а с другом своим, соседским пареньком Силкою спешит на рыбалку.

…Идут дед с внуком. Два разных полюса человеческой жизни — и как бы одно целое. А над ними роща шумит молодой листвой, птахи поют. Отозвалась в чаще кукушка. Первый раз в нынешнюю весну. Умолкла было, а потом раскуковалась. Легко, вольно, голосисто.

— Один, два, три, четыре… десять… — вслух считал Харитон.

Не себе считал годы — дедушке. Ему казалось, что сам он бессмертен, неуязвим, а вот дедушке лета необходимы. И сколько раз кукушка прокукует, столько дедушке напророчит лет.

— Дедушка, это вам. Уже сколько насчитал, а она не умолкает. Будете жить, дедушка, долго!

Андрей Иванович задумчиво, ласково улыбается:

— Это она тебе, Харитон, вещает долгие годы…

В лесной сторожке со дня ухода Харитона, как взрыв бомбы, оглушивший обитателей, воцарилась гнетущая тишина, затаилась тревога. Все, кроме Митька, восприняли его уход по-своему, посчитали изменой, замкнулись каждый в себе, затаив в сердце укор и обиду. Какое-то время даже имя Харитона в хате не упоминалось. Казалось, о нем все позабыли, словно не было в жизни этих людей — Галины Колумбас и ее непокорного Харитоши-почтальона.

Каждый по-своему оценивал причину такой неблагодарности и вероломства. Каждый не только обвинял Харитона в измене, но и подозревал, что кто-то из членов семьи явился причиной его бегства.