Чтение онлайн

Перри был рад, что ему не приходится работать, как его злому горбатому отцу. Билл добыл все необходимое собственными кулаками и головой и поклялся, что его Энни никогда не придется бить молотом по наковальне или спускаться в шахту, пока он остается ее отцом.

С возрастом он любил приемную дочь все сильнее. Из мрачной черноволосой девчушки, бросавшей злые взгляды и бормотавшей цыганские заклинания, она расцвела в прекрасную высокую девушку.

Свои блестящие волосы она стягивала простой черной лентой, а изящные руки Энни двигались с такой грацией и элегантностью, что в затуманенных глазах Билла выступали слезы. Кожа у нее была медового цвета, а взгляд темно-зеленых, почти черных глаз погружал мужчин в оторопь.

В ту ночь, когда в порт пришли чартисты, бастующие двинулись маршем к домам братьев Бэтчей, владевших литейным цехом, а потом к поместью Ардли, где жил сэр Эндрю Уилсон-Маккензи, член парламента и владелец шахты.

И где-то у закрытых ворот Ардли-холла в ту сырую туманную ночь капитан драгунского полка зачитал Акт о бунтах 1714 года, и сотни шахтеров, гвоздарей и литейщиков были атакованы кавалерией. Лошади ворвались в толпу, и драгуны принялись размахивать саблями. Мужчины и женщины падали прямо под ноги толпы; отовсюду неслись крики боли и ярости. Некоторым забастовщикам удалось перелезть через стены вдоль дороги и сбежать через поля. После первой атаки полк перегруппировался и пронесся в обратном направлении сквозь поредевшую толпу, добивая бегущих и еле бредущих раненых.

Сэр Эндрю наблюдал за расправой, сидя на лошади под зашитой запертых ворот Ардли.

Пострадавших было много, и несколько шахтеров побежали в порт за носилками и досками, чтобы унести тех, кто не мог идти сам. Остальная толпа рассеялась, опасаясь новой атаки.

Когда топот драгунских лошадей затих в темноте и капитан, не открывая ворот, доложил о произошедшем сэру Эндрю, на дороге остались два неподвижных тела.

Одним из убитых был валлийский чартист по имени Оуэн Хьюсон, а другим — Джек Молот. Он лежал, широко раскинув руки, посреди дороги, все еще сжимая в ладони длинную рукоять кузнечного молота, а на затылке зияла рубленая рана, в которой проглядывали белые кости проломленного черепа.

В переулке Джейни выдернула бандита из толпы, и он споткнулся, а я спросила:

— Ну, помнишь меня, Билли Стикс?

Теперь он еще больше раздался в плечах, а зубы у него почти совсем почернели. Он вскинул голову, ударившись затылком о красный кирпич, и взвыл:

— Какого дьявола?!

Благородство и приличия требовали подождать, пока он приготовится к бою, поднимет кулаки и встанет в стойку, но я заметила, как рука мерзавца метнулась к поясу за ножом, и больше не стала медлить. Со всей силы я атаковала его левой в челюсть, а потом наградила резким и грубым коротким ударом в лоб, распоров кожу, от чего мне на руку брызнула кровь. У меня не было бинтов, только голые кулаки — плотно сжатые, как научила меня Джейни, чтобы бить, не ломая себе кости, — но атака удалась на славу, и голова Стикса закачалась на шее, словно пытающийся встать жеребенок, которому всего час от роду.

Это было прекрасно — ощутить внезапную вспышку от удара, попавшего в цель, и увидеть, как поддается голова противника. Я словно пробила каменную стену.

Он пробормотал «сраная сука» и согнулся, и я уже приготовилась шарахнуть его сверху вниз по затылку, но тут увидела, как Джейни качает головой: ударить согнувшегося — все равно что бить лежачего, и ее это не устраивало.

Меня бы устроило. Билли Стикс все-таки был крепким парнем и почти на голову выше меня. Я отступила на шаг и дала ему выпрямиться. Он поднял кулаки. В одной руке был зажат нож. Стикс поглядел мне в глаза:

— Ты ведь мелкая цыганская сучка Билла Перри, верно?

В напряженном азарте я лишь бросила короткое «угу», шагнула в сторону и еще одним ударом справа достала его в живот, а потом, когда он начал сгибаться, встретила его апперкотом с левой. Я все время наблюдала за противником, читала его движения. Все еще сжимая в руке нож, Стикс начал отходить от стены, разинув рот, откуда веяло запахом гнилых зубов. Потом бандит бросился на меня, словно стараясь задавить широкими плечами. Я понимала, что он попытается пырнуть меня ножом, и сумела увернуться, поднырнув под руку, и его атака не достигла цели. Развернувшись, я снова ударила Стикса по затылку и ощутила костяшками его волосы и твердую кость черепа.

Он был слишком большой и устойчивый, чтобы сбить его с ног одним ударом. Оттолкнувшись от стены, Билли с ухмылкой принялся поигрывать ножом.

Джейни крикнула:

— Берегись, Энни! — Она стояла спиной к стене, набивая табаком белую чашу трубки. — Следи за ножом, малышка. Ублюдок пытается тебя зарезать, — тихо добавила она.

Мне было хорошо. Легко и весело, словно невидимая рука держала меня и направляла, позволяя атаковать Стикса со всех сторон. Мой первый настоящий бой, к тому же у противника есть нож, а я танцую и петляю вокруг него, дожидаюсь, пока он размахнется ножом как следует, так что голова чуть уходит вправо, и тут же бью — раз-два — сбоку по его большой уродливой черепушке. Брызги крови летят во все стороны.

Мне было приятно смотреть, как кровь и силы покидают противника через пробитые мной дыры. Я прыгала и скользила вокруг Стикса, словно ворона, норовящая выклевать глаза новорожденному ягненку.

Мой первый настоящий кулачный бой, да еще и против мужчины. Жаль, что Громила этого не видит.

Билли Стикс неожиданно снова оттолкнулся от стены и бросился на меня, вытянув обе руки. Он выронил нож, и тот с лязгом улетел в сточную канаву булыжной мостовой. Услышав звон лезвия, я, наверное, посмотрела вниз и на секунду опустила кулаки, и Стикс вцепился мне в глотку, прижав к стене. Он сдавил костлявые черные пальцы у меня на горле, приговаривая: «Вот сука… Сдохни…»

Все вокруг потемнело, в голове заплясали и начали взрываться желтые огоньки. Вонь от его дыхания била в нос. Лицо Стикса стало расплываться в глазах, и я почувствовала, что у меня пошла носом кровь, а ублюдок продолжал давить на горло и мычать проклятия. Его пальцы впивались все сильнее, и руки у меня бессильно повисли, словно дохлые курицы, подвешенные за шею.

И тут я увидела все. Задыхаясь и хрипя, увидела перед собой всю картину в черной рамке, подсвеченной золотистым светом.

Я видела Большого Тома, падающего под дождем, и маму, которая махала мне на прощание и кричала: «Пять гиней!», и Билла, который жевал тушеное мясо на барже, и Кэпа, и глобус, и зарево кузниц, и мою серебряную расческу из Бирмингема.

И я видела, как мой брат Томми убегает по серебрящейся от дождя булыжной мостовой от двух мужчин, расталкивая толпу, а в руке у него черный пистолет. Видела, как мама с рыданиями обнимает малышку Мерси, обернутую в саван.

И в этот миг, когда я уже была готова погрузиться в сладкий сон, раздался громкий глухой удар.

Чмокающий хруст, скрип, будто лопатой по гравию, — и Билли Стикс повалился на землю. Фонтан крови ударил у него из затылка, когда Джейни отбросила в сторону булыжник, который сжимала в окровавленных руках. Билли Стикс упал, как мешок с углем, и лежал неподвижно, словно застреленная лошадь.

— Господи Иисусе! — воскликнула Джейни, но на лице у нее была улыбка. Протянув руку, гвоздарка погладила меня по щеке: — Ты здорово отделала его, малышка Энни.

Она всегда называла меня малышкой Энни, хотя я уже была выше нее.

Потом мы убежали, оставив Билли Стикса в переулке между пабом и конюшней. Мы мчались там, где прошла толпа, по мокрым улицам, усыпанным листовками, тлеющими факелами и лошадиным навозом, но вокруг было тихо, и никто не видел, как мы проскользнули мимо конюшни и литейного завода обратно к каналу возле «Чемпиона».