Чтение онлайн

Мною на пленуме был задан вопрос Полонскому, почему «Деревню» Бунина он не считает крестьянской литературой. Полонский правильно ответил, что «Деревня» написана с порога помещичьей усадьбы. Но он упорно не хочет понять, что в наше время произведения, написанные с порога кулацкого, ростовщического, кабального хозяйства, тоже никак за крестьянские сойти не могут.

Все рассуждения Полонского имеют своей основой правооппортунистическое представление о деревне, полное пренебрежение к новым явлениям сегодняшнего дня.

Полонский совершенно не понимает, искажает путь развития сельского хозяйства, крестьянства. Он не понимает, что хозяйство это, вырастая в некие новые образования (сейчас это с.-х. артели, преобладающая, но отнюдь не совершенная и не завершающая путь к социалистическому преобразованию сельского хозяйства форма колхозов), которые не с чем сравнивать, ибо в них заключено новое качество (комплекс высокоразвитой сельскохозяйственной техники и социалистической основы хозяйственной деятельности). Полонский не понимает, что эти хозяйства, задушивши буржуазно-капиталистическую, кулацкую часть деревни, будут двигаться за пролетариатом к социализму, как организм, имеющий на пути своего продвижения внутренние противоречия (об этом говорилось выше), но все больше спаивающийся и в конечном счете срастающийся вплотную с социалистическим городом.

Что же утверждает Полонский-политик? Он процессу нового становления крестьянства с самого начала поет отходную, закрывает пути, обрекает крестьянство навек «деревенскому идиотизму» и китайской стеной отделяет от пролетариата: «Разумеется, крестьянство никогда не создаст идеологии, хотя бы отдаленно подобной марксизму. Ибо крестьянство — класс мелких собственников — в процессе борьбы не растет, не крепнет, не организуется в мощную, исторически-прогрессивную силу, как пролетариат, но, наоборот, рассыпается, расслаивается, „раскрестьянивается“, уничтожается [7] . Рисуя эту мрачную картину, Полонский, как и всегда, не замечает главного. Для него коллективизация сельского хозяйства — величина пренебрегаемая. Повторяя всем известную истину, что крестьянство не может создать идеологии, „хотя бы отдаленно подобной марксизму“, он проходит мимо нового социального качества, мимо крестьянина-колхозника. Вместо анализа вопроса, базирующегося на решающих новых обстоятельствах нашего времени, он тянет старинную „патриархальную“ социальную панихиду. Попробуйте, читатель, применить эту милую перспективу Полонского к деревенской работе сегодняшнего дня. Что, если бы мы поверили Полонскому? Как бы выглядела переделка сельского хозяйства и деревенского сознания?

Конечно вполне закономерно, что, определив крестьянство эпохи диктатуры пролетариата как класс, обреченный на регресс, вечную путаницу, аморфность, Полонский вместо лозунга социалистическо-строительной целеустремленности крестьянской литературы выбрасывает лозунг принципиальной путаницы и идеологической мешанины. Да здравствует идеологический разброд в крестьянской литературе! — кричит Полонский… Это не преувеличение. Дадим ему слово: „Значение ее (крестьянской литературы — O.Б.) будет тем выше, чем лучше, полней, конкретней она покажет идеологическую сумятицу класса, неоформленность и противоречивость его мировоззрения, путаницу его философии. Ибо в этой противоречивости и неустойчивости художественной литературы отразится неустойчивость его социального бытия“.

Полонский верен себе. Проводя во всей своей критической работе правую линию, он привнес ее в новую для него область — крестьянскую литературу. Начал с того, что подлинно крестьянских писателей не заметил (см. его обзор литературы к 10-летию Октября), кулаков взял под защиту, а с диалектикой продолжает свой длительный конфликт.

В № 1 журнала „Новый мир“ за 1930 г. В. Полонский сокрушительно реагирует на мою статью (ответную) „Кулацкий писатель и его правозаступник В. Полонский“ [8] . Помилуйте! Он обвинен в вопросе о крестьянской литературе Бескиным в правом уклоне в то время как, по его заверению, которое приходится очевидно принимать на слово, он никогда „ни в политической, ни в литературно-критической деятельности не был сторонником или проводником правого уклона“.

Не разбивая ни одного утверждения моей статьи („спорить я с Бескиным не буду“), не имея возможности разбить их ввиду одной их документированности, Полонский, умудрившись полторы колонки журнального текста посвятить всяческий брани и поношениям, заявляет, что мое выступление есть не что иное, как политическая инсинуация, что я клеветник, пользующийся приемами… Фаддея Булгарина.

Обижаться на Полонского за тон не приходится, ибо, во первых, всякий знает, что удар, нанесенный „не в бровь, а в глаз“, чрезвычайно болезненен, а во-вторых, — ведь Полонский живет в литературе подобно китайским феодалам-губернаторам: захвативши губернию в свои лапы, невозбранно творит там суд и расправу, делает, что левая нога хочет (пока, конечно, не поволокут бычка на веревочке), ибо— гуляй душа! — своя собственная губерния, свой феод. Сначала под пятой у Полонского было много журналов-губерний, теперь остался лишь „Новый мир“, и он стремится наговориться за много лет вперед и творит себе „в листках из блок-нота“, да в „записках журналиста“ все, что ему заблагорассудится. Полонский напишет, Полонский примет к печати, он же отредактирует, он же умилится, прочитавши еще сырой, из машины, номер. Так что чего тут обижаться— тут надо понять „экономическую“ основу возможности литературного сквернословия.

Итак, за установление правозаступничества Полонского в отношении кулацких писателей я уподоблен им Фаддею Булгарину. Как известно, оный Фаддей Булгарин осведомлял о крамольных писаниях и писателях так называемое „третье отделение“, выражаясь по современному — охранку. Позволительно будет почтительнейше спросить Полонского, как понимать его милое уподобление? Если я— Фаддей Булгарин, то третьим отделением кто же выходит— литературная партийная общественность? Если уважаемый Вяч. Полонский этого и не додумал, то во всяком случае ход его мышления выдает мещанина, сетующего на скверный большевистский обычай вскрывать политический смысл „свободных“, „художественных“ критических высказываний.

Указаниями на политическую инсинуацию, клевету и бесконтрольным блудословием в своей редакционной епархии Полонскому не отделаться. В вопросе крестьянской литературы — актуальнейшем литературно-политическом вопросе — оппортунистические, правоуклонистские тенденции должны быть вскрыты до конца. Только это и заставляет меня еще раз взяться за перо, чтобы доказать, нет, не доказать, а дополнить материал относительно аксиоматичной, сразу укладывающейся в сознание истины, что Вяч. Полонский является прямым проводником правоуклонистских тенденций в нашей критике.

Первое и основное. Несовместимо с правильным политическим представлением о современном крестьянстве желание объединить кулака с середняком и бедняком по какому бы то ни было признаку. Кулак изолируется как класс, кулак как класс уничтожается. Такова наша установка. Налицо полное разнствование интересов всего крестьянства, с одной стороны и кулака — с другой. Кулак — деревенская буржуазия. Идеология кулака, а отсюда и идеология кулацкого писателя противостоят устремленности остального крестьянства. Пытаться примирить это противоречие ссылками на общее деревенское бытование, некоторую общность бытовых навыков, значит подменять классовый анализ локальным, географическим признаком. С таким же успехом можно заняться (что и делают некоторые западноевропейские буржуазные литературоведы) анализом литературы с точки зрения расовой, национальной, с точки зрения общности темпераментов отдельных писателей и т. д. Однако каждый марксист прекрасно понимает, что в основу анализа литературного произведения должны быть положены розыски классового генезиса данного творчества. Отсюда не нужно конечно делать выводы, что подлинной крестьянской литературы не свойственны некоторые мелкобуржуазные тенденции, определяемые двойственным еще сознанием этого класса. Но тенденции эти будут только отклонениями от общей целенаправленности к социалистическому переустройству, к новому существованию, а не основой творчества.

Как же политически определить „концепцию“, направленную в крестьянском вопросе, в крестьянской литературе к замазыванию классовой противопоставленности кулачества и крестьянства за счет общности деревенского уклада, быта? Разве не есть это литературно-критическое преломление бухаринского представления о деревне как о „сплошном сером пятне“ (Сталин)? Называется это правым уклоном.

Как отвечает Полонский на вопрос, кого называть крестьянским писателем? „Крестьянским писателем, по моему мнению, следует называть такого писателя, в творчестве которого, в художественных образах которого выражается мироощущение, характерное именно для человека, выросшего в деревне, выражающего взгляд на мир деревенский, а не городской, мироощущение которого сформировалось в производственных условиях сельскохозяйственных, а не индустриальных, в подходе которого к миру сказывается точка зрения человека, имеющего дело не с фабричными корпусами, а с землей, не с промышленностью, а с природой, не с городом и пролетарской коллективистической психологией, а с деревенской, в значительной степени индивидуалистической, пока еще мелкохозяйственной и собственнической“ [9] .

Совлеките с этого определения дешевую мишурность пустозвонных повторений и вынесите за скобки действительное существование. Что вы получите за формулу? Крестьянский писатель — это деревенский писатель. Чего же из-за этой примитивной географии огород городить? Да только из-за того этим стоит заниматься, чтобы оттенить, что какого бы писателя вы в эту алгебраическую формулу ни подставили, — вне зависимости от его классовой идеологии, — он окажется крестьянским писателем. И когда Полонский дальше намечает следующие писательские группировки: а) писатели буржуазно-крестьянские, б) крестьянско-мелкобуржуазные писатели, в) революционно-крестьянские писатели, — то мы уже принимаем это, как формальную дань Полонского своему партбилету и нашей общественности, ибо критик-„марксист“ умудрился в основном определении крестьянского писателя обойти вопрос о классовой устремленности, о классовой сущности. Критик-„марксист“ не понял, что крестьянский писатель— это писатель, выражающий с той или иной степенью приближения (но не слияния в настоящий момент) к пролетарской идеологии, с той или иной степенью мелкобуржуазных шатаний, специфической для новой деревни системой образов— волю крестьянства к социалистическому переустройству хозяйства, быта, сознания. Не понявши этого, он вообще ничего не понял и преподнес читателю, который, мол, все съест, гимназическое рассуждение на тему об отличии городского человека от деревенского.