Чтение онлайн

Как можно было увидеть, стихотворные эпитафии в большинстве своем принадлежат лицам (или их потомкам), получившим римское гражданство от императоров: почти все они носят родовые императорские имена Юлиев, Ульпиев, Элиев, Аврелиев. Эти эпитафии характеризуют устойчивые штампы, которые, однако, отражают традиции римской семьи и ее этические нормы. Сама постановка эпитафии, как и обращение к богам-Манам, говорят о заимствовании римской религиозной традиции погребального обряда, как известно, самого консервативного из всех сторон культурно-идеологической жизни любой эпохи. Эпитафии свидетельствуют, что римская провинциальная культура формировалась на основе римских духовных ценностей и тех общественных идеалов, которые связывались с понятием римского гражданина, прежде всего как гражданина города, ответственного за существование и процветание всей общины в целом и каждого из ее граждан в отдельности. Эпитафии рисуют нам образ рядового римского гражданина и дают представление о среднем уровне римской культуры вообще, который отличал едва ли не все западные провинции Римской империи. Это тот уровень, который был необходимым и в то же время достаточным, чтобы считаться в провинциях римлянином. Он предполагал обязательный для римского гражданина «образ жизни и состояния», если тот хотел стать городским магистратом и быть включенным в курию. Этот уровень предполагал принятие и усвоение римской государственной религии, знание латинского языка, римских традиций в сфере быта и семьи. Будучи обязательным, он объединял римское провинциальное общество.

Это не означало, однако, что среди муниципальной аристократии не было духовной элиты, которой могли бы быть доступны вершины греко-римской литературы, философии или науки. Но этот высший уровень не прослеживается в массовом материале однотипных провинциальных памятников.

Указанные черты провинциально-римской культуры типичны для возникавших в эпоху принципата новых городов и, соответственно, новых гражданских общин, когда в сферу влияния римской идеологии и культуры втягивались все новые слои, в том числе и за счет поселяемых в провинциях отдельных групп варварских племен. И может, именно в этом причина жизнеспособности Римской империи. Римские традиции, идея непреходящего величия Рима, сам культ города Рима и его покровительницы богини Ромы в провинциальных городах были более жизненными, чем в Италии, так как здесь, в пограничных провинциях, всегда наличествовала питательная среда и для «римского мифа», и для «римского мира» в лице римской армии, которая на Дунае имела тесные этнические, хозяйственные и культурно-идеологические связи с местным населением, а также в лице новых римских граждан, в массе своей происходивших из сельских территорий городов.

Но если можно говорить о некоем единообразии религиозно-идеологической и культурной жизни римского провинциального города, то в ею сословно-социальной структуре такого единообразия, несомненно, не существовало. Хотя коллегии «маленьких людей» объединяли богатых и бедных, они, тем не менее, свидетельствуют о социальных контрастах и противоречиях, свойственных гражданским общинам римских городов. Благотворительность богатых в отношении города, раздачи, совместные трапезы в коллегиях и при храмах, устройство зрелищ и театральных представлений — все это сфера политики «хлеба и зрелищ», проводимой более или менее осознанно городскими властями и представителями муниципальной аристократии. В этом отношении провинциальный город отличался от столицы лишь меньшим размахом, и мы можем, по-видимому, считать, что в провинциальных городах существовала та же проблема города, которая известна для Рима, а затем для городов позднейших эпох, когда город воспринимался как средоточие зла и несправедливости, вопиющих социальных контрастов, как скопище пороков. Провинциальный город также был носителем пороков и несправедливостей рабовладельческого общества, хотя и в приглушенных тонах и на том уровне, который отличал античное общество от всех других и в сфере экономики, и в сфере социальных отношений, а также в идеологии и культуре.

Римские поэты и сатирики, как известно, дали впечатляющий образ Рима императорской эпохи. Но Лукиан, например, хорошо знал и Афины, где он жил, и Антиохию, где находился какое-то время при дворе Луция Вера, и Эфес, и маленький городок в Пафлагонии — Абонотих, где пророчествовал шарлатан Александр, которого Лукиан заклеймил в произведении «Александр, или Лжепророк», и свою родную Самосату. Он бывал также в юродах Галлии, где занятие риторикой помогло ему составить некоторое состояние. Поэтому можно считать, что образ города у Лукиана — образ собирательный. Город полон социальных контрастов и несправедливостей. Это множество людей, которые занимаются мореходством, ведут войну, творят суд, обрабатывают землю, живут ростовщичеством, просят милостыню (Charon., 15) [307] . Города похожи на муравейники и на ульи; у каждого имеется особое жало, которым он жалит соседа; некоторые же, точно оса, нападают и ранят только слабых (Ibid.). Город во власти невежества и предрассудков, люди не видят и не понимают того, что происходит (Timon., 25, 28) [308] . «Что нового у вас в городе? Нового — ничего: все так же грабят, дают ложные клятвы, занимаются ростовщичеством, сутяжничают» (Menipp., 457).

Общение Лукиана с городом привело его к горькому и страшному выводу: «Не общаться с людьми, жить в неизвестности и презирать всех. Дружба, гостеприимство, товарищество, алтарь милосердия — да будут считаться совершенным вздором… Жить надо в одиночку, как волки». «Нельзя верить никому из нынешних. Все неблагодарны и подлы» (Timon., 41, 48) [309] . В римской поэзии времени Империи звучит призыв бежать из города, от его ужасов и безумств к тихим и скромным радостям, простой и непритязательной сельской жизни [310] : «Что-нибудь значит владеть самому хоть кусочком землицы/Где? Да не все ли равно, хотя бы в любом захолустье» (Juv. Sat., III, 230–231) [311] . Ювенал, как уже упоминалось, был готов бежать из императорскою Рима «хоть к ледяному океану, за савроматов» (Sat., II, 1–3).

Чрезвычайно выразительна одна метрическая эпитафия из дунайских провинций. Она сохранилась в крайне фрагментарном состоянии и была восстановлена Бюхелером. Оставшаяся часть ее текста звучит так: «…тот, кого берег Нила и родина называли своим, кого запечатлели в мыслях как своего, кого Александрия соединила в супружество, в котором он, прожив 30 лет, ничего не стяжал. Так пусть тем легче погибнет пустых дел молва и да пребудет слава, воздвигнутая трудами» (CIL, III, 8002). Эту эпитафию отличает высокий этический пафос. В ней нет и намека на то, что она принадлежала преуспевшему магистрату или отслужившему легионеру. В эпитафии этого уроженца с берегов Нила, который жил в Александрии до того как прибыл на Дунай, в далекую северную провинцию, звучит вызов тем богатым выскочкам, часто из среды отпущенников, которые были типичны для римского общества любой провинции. В провинциях постоянно происходило перемещение различных социальных слоев и групп, когда наиболее предприимчивые и удачливые, нередко из низших слоев, оказывались наверху социальной лестницы. Часто такой фигурой был разбогатевший отпущенник. Выставлявшееся им напоказ богатство в сочетании с нередкими в этой среде невежеством и грубостью раздражали римское общество не только в столице, где все контрасты были резче и определеннее, но также и в провинциях. Здесь богатый отпущенник более, чем в Италии, чувствовал себя настоящим римлянином среди массы перегринского населения.

Не исключено, что эта эпитафия принадлежала лицу интеллигентной профессии: ритору или философу, который прибыл в Дакию из египетской Александрии. Возможно, она передает то отношение к материальной стороне жизни, которое могло быть свойственно этой социальной среде. Здесь можно вспомнить выразительные слова Лукиана, вложенные им в уста философа Нигрина: «При этом представляется случай восхищаться философией, видя кругом общее безумие, и учиться презирать случайные блага, наблюдая как бы драму с множеством действующих лиц: один из раба превращается в господина, другой — из богатого в бедняка, третий — из нищего в сатрапа или царя, четвертый становится его другом, пятый — врагом, шестой — изгнанником» [312] . Хотя мотив скромной и трудолюбивой бедности был также нередким шаблоном в латинских эпитафиях, но даже если эта эпитафия и была таким штампом, то выбор заказчиком именно такого текста, несомненно, свидетельствует о социально-психологической направленности и заказчика, и того, кому эта эпитафия предназначалась. Философские мотивы присутствуют еще в одной эпитафии из Дакии, также фрагментарной: «Богам Манам. Земля держит тело, камень — имя, душу, что лучше всего — воздух…» (IDR, III/З № 173).

Конечно, на характеристике города у римских сатириков сказался общий морально-политический климат империи, когда свобода была уже давно и безвозвратно утрачена и общественно-политическая деятельность протекала в формах, дозволенных государством. Как писал Ювенал, «свободы нам не дано, а зараза писать повальною стала» (Sat., VII, 50–51). Тема эта была развита и Плутархом в его наставлениях по управлению государством: «Нужно помнить еще и о том, что ты управляешь и тобою тоже управляют; твой город подчинен проконсулам, наместникам Цезаря. Это не бой в открытом бою, не древние Сарды, не лидийская мощь. Полегче надо шить хламиду… не гордиться венцом на своей голове, ибо над головой твоей — римский башмак. Следует подражать театральным актерам, которые отдают свою страсть, спокойствие, достоинство тому, кого они представляют, но, слушая подсказчика, не нарушают ни порядка, ни меры, заданной им властителями» (Plut. Praecepta gerendi reipubl., 17, 813F) [313] . Можно опять вспомнить Лукиана, сказавшего, что «римляне, чтобы не пострадать за откровенность, только раз в жизни бывают искренни, когда они составляют завещания» [314] .

Оценка римского общества времени Ранней империи, данная Плутархом, перед глазами которого была прежде всего провинция Ахайя и Афины, к дунайским провинциям может быть отнесена лишь отчасти. Здесь провинциальное общество предстает все же как живой общественный организм. Само развитие римских гражданских общин в провинциях было бы невозможно без непосредственной инициативы граждан. Деятельность богатых граждан в пользу города, как это отразилось в эпиграфике, несет на себе печать полисных традиций. Соответствующие свидетельства в большинстве своем, как уже говорилось, принадлежат римским гражданам с родовыми императорскими именами. Своим социальным возвышением и материальным благополучием они были обязаны императору. В провинциях они выступают носителями самой идеи гражданского коллектива, его целостности и известной автономии, они — преемники римских традиций б сфере общественной жизни, в сфере религии и культуры, морали и семьи. Общину римских граждан они создавали по образцу италийских городов. Поскольку в массе своей колонисты в городах на Дунае происходили из тех областей империи, которые и до римлян управлялись единоличными властителями — династами, царями или племенными вождями, то такое провинциальное общество не имело в сущности никаких демократических традиций. Здесь не было славного прошлого Эллады, к которому могло апеллировать общественное мнение и которое надо было «крепко помнить» направлявшемуся в Грецию римскому наместнику, чтобы не оскорбить национальных чувств греков («Подумай, что тебя посылают в провинцию Ахайю, эту настоящую, подлинную Грецию, где впервые появилась наука, образование и само земледелие…» — Plin. Ер., VIII, 24, 2) [315] . Те жгучие социальные проблемы, которые могли терзать Афины, например, во время судебного процесса Герода Аттика [316] , или какой-нибудь другой греческий полис, на Дунае, несомненно, не могли носить такой острый характер. Положение римских граждан в провинции и соответственно во всей Римской империи было всецело связано с Римом. Для населения всей империи он был общим отечеством: Roma communis nostra patria est, как писал Модестин, юрист первой трети III в. (Dig., 50, 1, 33). Эта идея, воплощавшаяся в культе богини Ромы и в культе императора, объединяла различное в культурно-этническом отношении население Римской империи I–III вв.

Но по мере развития римского общества и углублявшегося кризиса рабовладельческого способа производства эта идея утрачивала свою силу. Сакрализация и централизация императорской власти и в то же время рост центробежных тенденций в провинциях способствовали падению интереса к общественной жизни, к официальным римским ценностям императорской идеологии, к тем восточным и солярным культам, которые в тот или иной период пользовались особым вниманием правительства. Это отношение к государственным религиям отчасти нашло свое выражение в распространении тайных верований, в повышенном интересе к магии.

Этот интерес к магии и другим оккультным темам всегда отличал религиозное мышление древних. Сюжеты, связанные с действиями магического характера, с волшебством и колдовством, встречаются весьма часто в античных литературных религиозно-философских и исторических сочинениях. Причем сфера магии оказывается довольно многообразной — существовала магия профилактическая, медицинская, теургическая. Вера в действенность магии, например магии профилактической, призванной оградить человека от заговора, сглаза или болезни, говорит о том, что магия была одной из форм мнимого господства над природой. Она была свидетельством того, что в древности человек близко стоял к природе. В свое время Блок, исследовавший поэзию заговоров и заклинаний на славянском материале, писал: «У нас между человеком и природой лежит бездна, у древних полное согласие с природой». «Обряды, песни, хороводы, заговоры сближают человека с природой. Эта тесная связь с природой стала религией» [317] .