Чтение онлайн

Обратным примером может служить вдруг выпавшее слово из какого-то случайно встреченного стиха. Общее его содержание, ритмический строй, эмоциональная окрашенность, тональность и масса других знакообразующих факторов зачастую позволяют нам в короткое время самостоятельно восстановить метрическую брешь и найти именно то единственное слово, ради которого поэт перерабатывал, может быть, "тысячи тонн словесной руды".

Между тем там, где мы сталкиваемся с совершенно новым, не в состоянии помочь и четкое описание контекстной ситуации.

Однако и в этом случае никакой знак не способен вложить в наше сознание решительно ничего; все конструируемое им, является самостоятельным продуктом нашего собственного творчества и ничем иным. Поэтому остается заключить одно: этотипическое сходство - это прежде всего тотальное единство основных принципов работы с тем, что уже содержится в нас самих. Единство принципов работы тех материальных структур, из которых складывается наша плоть, и задача знака состоит в том, чтобы вызвать резонанс индивидуальных психик.

Да, разумеется, трансцендентный всему земному мир идей, о котором когда-то говорил Платон, не выдерживает критики, - ничто одухотворяющее нас не способно к самостоятельному существованию где-то над нами, вне нас. Но очерченное им в "Меноне" поразительно точно передает самую суть дела там, где речь идет об обучении. Смышленый раб действительно сам от начала до конца воссоздает все то, над чем задолго до него трудились лучшие геометры и Вавилона, и Египта и самой Греции. Как это ни парадоксально, но дедуцируемое им доказательство геометрической теоремы и в самом деле является продуктом его собственного творчества. Правда, подобное творчество было бы решительно невозможным, если бы в это же самое время Сократ не трудился вместе с ним над тем же. Назначением же того знакового потока, который более двух тысячелетий тому назад опосредовал эти синхронно протекавшие в сознании двух столь разных по своему образованию и опыту людей созидательные процессы, являлась вовсе не искусственная интроекция того, что содержалось в голове Сократа в сознание раба, но именно обеспечение своеобразного душевного консонанса.

Любое научение становится возможным там и только там, где напряжение одного вступает в резонанс с той духовной работой, которая вершится кем-то другим. Но уже в силу самой нашей природы этот другой всегда будет отделен от нас какой-то изолирующей стихией, и в сущности неважно, чем именно: пространством, временем, либо тем и другим одновременно, - ибо здесь сущности индивидуального духа противостоит природа знака: какой-то вечной непостижной метафизической его тайной является то, что любой импульс, родившийся в сознании одного, раз воплотившись в нем, обретает бессмертие. Поэтому назначение знака состоит именно в том, чтобы сообщить от одного к другому преодолевающий любые пространственные и временные барьеры резонанс.

Все это звучит несколько неопределенно. Но обратимся к известному всем искусству оригами. Есть лист бумаги, есть некоторая пошаговая процедура последовательных его сложений, и мы знаем, что в результате строгого выполнения всей этой процедуры должна возникать какая-то фигурка. Вся эта работа может выполняться в разном месте разными людьми, но каждый раз ее итогом должен быть один и тот же предмет. Его размеры могут варьировать в зависимости от размеров бумажного листа, но при соблюдении стандартного соотношения сторон тождество результата будет обеспечено всегда.

Заметим, ни сам лист бумаги, ни каждое отдельное действие единого алгоритма построений не несут в себе никаких указаний на конечную форму результата, и тем не менее результат, сколько ни повторяй, всегда будет одним и тем же. Конечно, если присмотреться внимательней, то даже самое строгое выполнение всех положенных действий не обеспечивает абсолютного тождества конечных форм - какие-то, пусть совершенно незначительные, отличия будут всегда. Даже там, где все многократно повторяется одним и тем же человеком. Многое зависит от старания, точности, терпения и других, производных от характера личности качеств, но там, где вариации всех этих качеств не переходят разумных границ, результат всегда может быть отождествлен с эталонным образцом.

Именно такому процессу и может быть уподоблен знаковый информационный обмен. Лист бумаги с неким заранее заданным соотношением сторон, который и подвергается направленным деформациям, - это и есть модель этотипического единства. В свою очередь, каждый дискретный знаковый посыл здесь допустимо сравнить с отдельным действием общей процедуры, все же они вместе до некоторой степени точно моделируют последовательный процесс формования некоего эталонного представления. Здесь, так же, как и в приведенном примере, ни один из дискретных знаковых импульсов в отдельности, ни вся их совокупность вместе не несут в себе никаких указаний на предмет этого представления, но строгое выполнение всего алгоритма действий должно каждый раз вести к одному и тому же.

Конечно, и в процессе знакового общения большое значение имеют индивидуальные характеристики воспринимающего субъекта, поэтому определенные отличия, разумеется, будут всегда. Действительно, у нас нет никакой уверенности в том, что сочетание двух последовательных знаковых посылов, как, например, "молодая" "женщина", или "злая" "собака" в сознании разных людей будут порождать одни и те же образы. Больше того, мы, скорее, обязаны предположить обратное. Но тем не менее в пределах некоторого инварианта личностных параметров все эти отличия могут быть сведены к удобоприемлемому минимуму.

Приведенный пример со сложением бумажного листа значительно упрощает действительное положение вещей. На самом деле никакое знаковосприятие не может обладать той степенью жесткости и инвариантностью, что свойственна строгим алгоритмам топологических преобразований бумажной плоскости. Поэтому, может быть, правильней было бы сравнить его не с легко поддающимся алгоритмизации построением бумажных фигурок, но с процедурой скульптурной лепки. Ведь и здесь подчиняясь какому-то подробно расписанному правилу можно из оправленного в заранее заданную форму (скажем, в форму шара или куба) материала вылепить заранее же заданный образ. В этом случае уже не будет той почти математической однозначности инструкций и механической четкости соответствующих им действий, как в предыдущем примере, но все же и здесь каждое дискретное движение любого пальца может быть уподоблено восприятию отдельного знака, весь же процесс в целом - созданию из исходно аморфной массы некоторого законченного образа.

Конечно, в любом реальном процессе знакового информационного обмена воспринимающий субъект вовсе не столь страдателен и пассивен, как в этих только что приведенных примерах. Уподобить его бумажному листу или бездушной пластической массе никоим образом нельзя; рождение образа - это вовсе не механическое следствие воздействия знака на наше сознание, но в любых обстоятельствах результат собственного творчества человека. Так, даже самое детальное техническое задание, формулируемое исследовательской лаборатории, не способно избавить ее от необходимости самостоятельного проведения глубоких исследований. Так, подробный заказ, который делается художнику, и в котором оговариваются чуть ли не все детали его будущей картины, которые хотел бы видеть на ней заказчик, отнюдь не означает того, что роль мастера сводится лишь к чисто механическому следованию полученным инструкциям. А ведь, к примеру, в иконописи, кроме всего прочего, существует еще и жесткий церковный канон, нарушение которого недопустимо ни для кого. Но все же и здесь остается широкий простор для творчества. Поэтому во всех случаях даже заранее провидимый результат самостоятельно воссоздается каждым человеком, и никакого иного пути к его получению, кроме собственного творчества, нет. Поэтому, не отказываясь от выше приведенных аналогий, роль знака можно сравнить и с подробным техническим заданием, и с церковным каноном. В сущности все эти сравнения по отдельности одинаково справедливы в том смысле, что способны охарактеризовать какие-то из атрибутивных знаку ключевых черт. Хотя, разумеется, ни одно из них в отдельности не вправе рассматриваться как исчерпывающее.

Впрочем, тот факт, что ни одно порождение человеческого сознания не может быть приписано знаку, не дает оснований принизить и его роль. Ведь никакого другого средства инициировать и направить в нужное русло развертывающийся в каких-то потаенных глубинах нашего духа творческий процесс, кроме знака, не существует.

Разумеется, все то, что порождается нашим сознанием в ходе того творческого процесса, который постоянно вершится где-то в глубине нас, отнюдь не является тем, что тот же Кант называл априорными синтетическими суждениями. Другими словами, все эти порождения на самом деле не такие уж и чистые (то есть незамутненные никакой эмпиричностью) продукты деятельности нашего разума. На самом деле самостоятельное извлечение разгадок всех тайн этого мира из каких-то неведомых глубин нашего собственного духа оказывается возможным только потому, что миллионы и миллионы лет развивающаяся по законам этого мира живая ткань воспроизводила их в законах своей собственной жизнедеятельности. В сущности вся организация движения живой плоти является своеобразным отражением того единого порядка, которому подчинено движение всей окружающей ее реальности. Поэтому все порождаемое человеческим сознанием в конечном счете является ничем иным, как отражением реальной действительности; и даже заведомые химеры нашего вымысла не могут не нести на себе явственный отпечаток все тех же властвующих именно в этом мире законов. Больше того, по-видимому человеческий разум вообще не в состоянии вообразить себе начало, которое во всех своих проявлениях было бы абсолютно свободным от подчинения этому единому миропорядку.