Чтение онлайн

И, наконец, стихотворение Анастасии Зеленовой, в котором метаэмоция жизни-смерти-любви выражается прямо (что бывает крайне редко). Это – метасмысловое прямоговорение.

На Урале случилась весна. В Киеве разогнали Майдан. Убит Музычко. А Крым вернулся восвояси – туда, где 300 лет его защищали, отстраивали и любили. И верлибр не победил силлаботонику и тонику. Напротив, он породнился с ними, явив словесности и филологии новую просодию. Русское стихосложение стало богаче. Вот и всё. Пока всё. Такие дела.

В конце апреля выпал серьезный снег: он валил отовсюду три дня, а потом в течение недели его носило ветром с места на место, вспучивая крыши домов, навесов, бань и беседок, наметая белухины горбы поперек дороги. Мело, вихрило так, будто сухую воду в виде снега вкручивали, как саморезы, во все щели, в землю, в сад – и выкручивали обратно, кроша предсосулечное вещество и взвихривая его над всем, что не было снегом. Завируха…

Птицы уже прилетели – с дальнего и ближнего юга: хищники из Средней Азии и Казахстана, остальные из-за моря. Сквозь снежную бурю пара серых цапель пробивалась к реке Утке;

пять диких уток, вибрируя от холода, летели в пойму Чусовой;

скворцы где-то попрятались – в деревне, в деревянном, – и скрипели, как шуруповерты, пугая кошек и самих себя; из леса прилетели – вернулись – снегири, синицы и свиристели; а над снежными грядками кружились стайки зябликов, первых овсянок, чечеток и полевых воробьев.

Снег повернул время вспять. Остановил его – и повернул. Пространство придушило время – любое: биологическое, ментальное, мнемоническое, календарное, психологическое, рациональное, одним словом, традиционное, привычное, – и только астрономическое время крутило планету, как этого требовали кинетика и гравитация. Я зачерпнул из мешка с поволжским подсолнечниковым семенем двухлитровую кастрюльку, вынес её в снега, пробрался через сугробы, намёты и перемёты к навесу и высыпал семечки на длинный уродливый, но крепкий стол, служивший мне верстаком, – и вернулся в дом. Через пару минут налетели зяблики, овсянки и синицы. Потом к ним присоединились снегири, чечётки и воробьи, и, наконец, под навес спланировали огромные сойки – сразу три. Трижды в день я выносил птицам семечки в кастрюльке. Синицы и сойки помнили меня как кормильца с зимы – и не улетали. Зяблики и остальные лишь сторонились, отлетали недалече, метров на пять, чтобы через полминуты вновь наброситься на семечки. Всё это продолжалось дней пять. Семечки мои отодвинули птичью смерть. Договорились, так сказать, с вечностью. Между зимой и весной образовался зазор, пробел. Снежный. Между временем (жизнью) и вечностью (не-жизнью) образовался тамбур. Семечковый. И – наступило беспространственное время во вневременном пространстве.

Когда кто-то произносит существительное «время», он прежде всего говорит, уточняет, выясняет, идентифицирует своё местоположение относительно другого места. Куда как сложнее и страшнее определить (и – назвать) своё времяположение: оно неопределённо и неопределимо; сорокалетний Мандельштам выглядел стариком, а шестидесятилетний Пастернак – молодым человеком. Возраст пространства, плоти – это всего лишь состояние этих субстанций: юность, детство, старость, младенчество – суть состояния не времени, а вещества пространства (человеческого вещества). Люди чаще имеют дело со временем астрономическим и социальным (историческим) – первое весьма кратко (млрд лет – мгновение в световом тысячелетии), а второе иллюзорно, так как оно придумывается, планируется и осуществляется не по законам природы, а по произволу общественного и персонального договора. Однажды мне, руководителю в те поры Союза писателей, предложили взятку ($ 150 тыс.) с тем, чтобы мы, писатели, освободили особняк в географическом центре Екатеринбурга (взяткодатель и свидетель этого события уже мертвы, так что можно об этом говорить без оглядки), – я отказался взять. Более того, в те беззаконные времена послал бизнесмена Д. подальше (свидетель, мой покойный товарищ, онемел от моего «безрассудства»: он был бизнесмен и денежки любил). Но я упёрся. Мне помогли хорошие люди Ю. М. Золотов, Н. К. Ветрова и Е. В. Ройзман: они «прикрыли» от Д. Дом писателя. Всё: время Д. кончилось. И он действительно покончил жизнь самоубийством ровно через год после попытки подкупа. Бог – не фрайер, как любит говорить мой друг, известный поэт. Социальное время Д. перешло в вечность и стало ничем; моё социальное время продолжилось, избежав вечности. Наличие социального, биологического и персонального времени подтверждает смерть. Смерть бывает короткой (болезнь, убийство etc.); смерть бывает долгой, длинной (биологическая жизнь), и смерть бывает вечной (поэзия, искусство, культура, память). Время – линейно, даже если оно циклично и спорадично (так мы придумали);

вечность – точечна: то есть вертикальна, и возникает она в тех самых пробелах, которые образуются между временем и пространством (первое, повторю, – эфемерно и надуманно, второе есть мы [в том числе необозримых веществ и предметов]). Ни общество, ни наука, ни технический прогресс, ни цивилизация в целом никогда не дадут определение феномена (ли?) времени. Думаю, нет – уверен: время осознается (и, может быть, осознанно выявляется из потока множественных континуумов) только искусством, поэзией, словесностью вообще и – культурой. Время способны ощущать и ощутить все, кто живет одновременно и совокупно (целокупно) разумом-сердцем-душой. Только словесность (вместе с музыкой и искусством) определяет время как СВЯЗЬ сознания с изменяющимся, мобильным, исчезающим, и появляющимся, и вновь нарождающимся пространством. Такие люди (сверхчувствительные), как правило, обладают особым типом подсознания (осознание прошлого), сознания (сознание сущего) и сверхсознания (предощущение и предосознание будущего) – одним словом, сознания, которое принято называть художественным или, точнее, духовным. Время, на мой взгляд, – это связь пространства с сознанием. То есть некое особое состояние интерхронотопического характера, а точнее – состояние трансхронотопии, когда сознание, познавая (и ощущая) пространство, устанавливает связь с познаваемым веществом или предметом, которые, ощутив эту связь, ОТВЕЧАЮТ сознанию, налаживая свою – встречную – связь. Такая связь есть особая энергия, присущая третьему веществу интерфизического характера, которое обеспечивает единство (за счёт своей метагравитационной энергии) физического и метафизического веществ. То есть время как интерфизический феномен возникает для того, чтобы осуществить контакт разноприродных веществ. Художник, поэт (интуитивист, естественно), находясь в состоянии трансгрессии (по Мишелю Фуко: уникальное состояние художественного сознания, проникшего в ПУСТОТУ и создающего из НИЧЕГО – НЕЧТО), то есть в состоянии метакогнитивного мышления и метагносеологического порыва, осуществляя акт метапознания, способен создать энергетически насыщенную связь НИЧЕГО с НЕЧТО (ЧЕМ-ЛИБО), то есть время – истинное, подлинное и функционально неопределённое.

Поэт очень определённо номинирует неопределенность силы и энергии появления НОВОЙ СВЯЗИ между сознанием поэта и поэтическим предметом – кустом. «Никого со мной нет…» – значит следующее: ЧТО-ТО со мной есть, ЧТО-ТО есть с кустом (ветром, водой, светом и т. д.), – это значит: ВРЕМЯ СО МНОЙ ЕСТЬ. Или: между нами есть время.

Пространство – воспроизводимо, то есть моделируемо нами однотипно. Пространство – иерархично, классифистично, типологично, аналитично, синтетично, а значит – системно, структурно и функционально ровно настолько же, как и сознание. Грубо говоря, сознание – пространственно, оно есть ментальный топос само по себе, тогда как время как связь пространства и сознания должно иметь некие интерсубстанциональные характеристики, признаки и свойства. Мы их не знаем, но ощущаем.

Поэт здесь обнажает, вернее – выдирает наружу из множественных структур языка, стилистики и грамматики (запятая – кома/comma/koma; сверчок – сверкать etc.), культуры и поэтической памяти (которая столь крепка у постмодернистов, к коим А. Кабанова отнести трудно: уж очень самобытен, умён, лингвистичен, культурологичен, уникален и талантлив), выманивает на свет Божий и на слух наш ВНУТРЕННЮЮ ФОРМУ ВРЕМЕНИ. Поэт (любой, и А. Кабанов – тож, всегда между физикой и метафизикой, между правдой и истиной, между временем и местом. Поэт восстанавливает то, что уже было создано Богом, Природой и Космосом, – интерфизику, правдоистину и интерхронотопию). Время как связь сознания и пространства не только воспроизводимо, но и идиоматично и цельнооформлено. Как слово и как Текст. Время, как и Поэзия, просодично. Оно звучит. Оно незримо, нетактильно, но оно и неупиваемо, имея запах и способность ощущаться душой, интуицией, Духом. Время астрономическое есть подсказка, данная нам Вселенной и всем Мирозданием: вот вам длительность, периодичность, цикличность, неопределённость и бесконечность – берите всё это и пытайтесь почувствовать ваше время, метабиологическое, метаисторическое, метасоциальное etc.

Художнику нельзя постоянно находиться в ситуации трансгрессии, трансрациональности, трансэмоциональности и т. д. Он – погибнет. Астрономическое и художественное время прервутся, и из трещины взойдёт – вертикально – вечность. Стебель вечности шершав, колюч и ядовит. Но чем труднее и смертельнее – тем проще достигнуть высоты (движение вверх) или глубины (движение вниз). Что это? – Безумие? Да. Невозможность и неспособность жить, как все, вне главного своего времени, подаренного когда-то Богом и утраченного в процессе поиска еды и жилья. Инстинкт зверя подавил инстинкт божественный, рудименты которого остались еще в художнике. Человечество спасётся не Охотником, но Поэтом. Словесником…

Умер у нас в деревне Паша. Жил он, бывший горожанин, рожденный в Каменке, в родительском доме – чёрном и страшноватом, сделанном из лиственницы: брёвна уже как бы обуглились, фундамент просел, передние углы опустились, полдома просто рассыпалось, осталась одна половина – комната с голландкой, забор распался, крапива (летом) росла до крыши, сугроб (зимой) – до середины окон – в общем, не дом, а страшный раззявленный беззубый рот с чёрными бревенчатыми дёснами. Паша жил один. Выходил из дома (в люди – к автобусу) раз в месяц – за пенсией, на которую накупал сухарей, тушёнки и ящик водки, – как раз на месяц хватало, до следующей пенсии. Мылся он в доме в двух тазах полухолодной водой. Спал с тяпкой – крыс и хомяков отгонял, которые лезли к нему в постель, на диван, погреться. В общем, света белого не видел. Даже туалет устроил на крыльце, выходящем во двор, сбоку: пропилил в нём, высоком и дощатом, две дыры – и справлял нужду, не отходя от дома, не сходя на землю. (Всё думаю: а второе очко для кого? – жил ведь Паша один, и никто к нему не ходил. Ох!). Был у Паши телевизор, и жил Паша, выходит, сразу в двух своих временах: в биологическом и в социальном, то бишь в зоологическом и примитивно-виртуальном… Где он теперь? Что поделывает в вечности? Как свою пенсию тратит? В какой сортир ходит? И ходит ли вообще?..