Чтение онлайн

Замечу, что контекстография – методика болезненная (если не гибельная и разрушительная) для стихов (в своих книгах и др. работах я всегда и непременно цитирую поэтические тексты целиком). Однако создание поэтического тезауруса невозможно без фрагментации и «нарезки» стихотворений: исследователь выбирает из текста нечто самое важное (однотемное, метасмысловое и т. д.) для того, чтобы статистически (квантитативно, объемно) и семантически найти и показать среди доминирующих единиц – константу.

Контекстный состав (комментированный номинативным, констатирующим образом) поэтического тезауруса Невыразимого показывает, что в стихотворениях А. С. Кушнера (всего 338 текстов) содержится (как минимум) 126 прямых и образных словесных, фразовых, строфических и цельнотекстовых номинаций ситуации «Невыразимое». Невыразимое, или его приметы, признаки, качества, свойства, выражается в стихах А. Кушнера единицами метасубстанционального уровня (где очень трудно отделить метаэмоции от метаобраза, от метаидеи, от метасмысла). Словарь-тезаурус Невыразимого демонстрирует ряд доминирующих метасущностей (метаэмоций, метаобразов и метаидей): Душа, Жизнь, Бог, «Иное», Инобытие, Смерть, «Таинственная черта (жизнесмертие)», Время, Вечность и Бессмертие, – все названные метасмыслы в силу их высокой частотности (встречаемости) в текстах становятся концептами и константами смысловой (глубинной части) сферы. Метасубстанциональность поэзии А. С. Кушнера определяется, формируется и характеризуется экзистенциональностью, историчностью, культурологичностью, хронотопичностью (шаровой и разнонаправленной), метафизичностью, интерфизичностью, эмоциональностью, интеллектуальностью и др. Среди названных метасущностей лидерными являются Жизнь, Смерть, Любовь, Бог, Время и Инобытие («Иное»). В этом отношении поэзия А. Кушнера (за счет «живых проводников» Души во Времени, в Вечности – пчела, оса, шмель, ласточка и др.) характеризуется прежде всего светоносностью (мета-образы света, луча, солнца, звезд, дня etc. постоянны), философским и онтологическим оптимизмом (даже Кушнеровская онтологическая тоска оптимистична и светла; и смерть светла, и роковая черта таинственна, но не ужасна; ужас как эмоция встречается в контекстах всего два раза) и мудростью.

Метасущность Бог осознается и осваивается, и представляется поэтом не только как Создатель, Господь и Творец, но и как коллега, допускающий возможность и оппозиции, и дихотомии, и антиномии (см. иронические «околорелигиозные» стихи), и тождествующей пары Творец-творец. Бог А. Кушнера очеловечен: антропоморфность Бога – явление поэтическое, «поэто-человеческое», но не панибратское, а сотрудническое, творческое, точнее – сотворческое. Со-творчество Творца и творца (поэта) – признак подлинности и мудрости.

Поэтическая лексикография, идеография, или – «поэзиеграфия» / «поэтография» – методика не новая, но постоянно уникальная (в силу тотальной индивидуальности и сложности материала) и актуальная. Очевидно, что мечта О. Э. Мандельштама о появлении науки о поэзии остается мощнейшим двигателем и стимулом идеографических исследований.

Поэт Александр Кушнер, его стихотворения и поэтологические труды занимают свое законное место (какое? Здесь оценки, иерархии и рейтинги неуместны и невозможны: поэт, поэзия, поэтология – явления самодостаточные и не нуждающиеся в восполнении, а тем более в определении ценности, – аксиологичность поэзии бесспорна; другое дело – литература: здесь все оценивается, продается и покупается, что совершенно невероятно в сфере поэзии, а также поэтосферы прозы, драмы и эссеистики [поэтологической, мемуарной и др.]). Место законное – значит следующее: место (точнее – повсеместность в поэтосфере) поэта в словесности определяется взаимодействием поэзии, дара и этико-эстетической атмосферы в данное время. И ничем более. То есть поэт – не возможен, но – обязателен и – при наличии указанного условия – неизбежен. Поэтический генезис в любом персонально-поэтическом случае – явление множественное, шарообразное и точно неопределимое. Сам А. С. Кушнер (в своих интервью) постоянно называет ряд имен поэтов, если не предтеч, то дорогих ему предшественников, которые, возможно, определяли и определяют его этико-эстетическую ориентацию (здесь теория роя исключена!). Вот эти имена: Пушкин, Баратынский, Тютчев, Вяземский, Лермонтов, Блок, Мандельштам, Анненский, Пастернак, Ахматова, Цветаева, Кузмин, Ходасевич, Заболоцкий и др. (не стану называть имен современников – их знают все). А. Кушнер как истинный поэт сильнее зависим от вертикальных связей (диахрония) в поэзии, нежели от горизонтальных (синхрония), более приемлемых для стихотворцев, но не для поэтов.

Языковая, поэтическая и культурологическая доблесть А. Кушнера очевидны: поэт вслед за А. А. Ахматовой защитил, оборонил и сохранил поэтическую национальную традицию – и от разрушительной деятельности политоманов, и от безумной работы графоманов. Поэтический темперамент А. Кушнера уникален: он соединяет в себе три тенденции – интенции различной природы – дотворческой, творческой и послетворческой. Вот почему А. С. Кушнеру удается создавать интереснейшие и глубокие поэтологические и филологические в целом труды (которые достойны отдельного исследования).

Поэзия А. Кушнера – культурологична, и это качество сегодня, в наш слабопросвещеннный век, драгоценно (будто поэт предчувствовал наступление эпохи посткнижной [визуальной] и полупошлой полукультуры!). Поэзия А. Кушнера – исторична, темпоральна и топографически зависима и одновременно свободна (вольна), – а это редкое качество стихов. Поэзия А. Кушнера добра и светла, как никакая иная. И главное свойство его поэзии, на мой взгляд, – это совмещение в ткани стихотворений (а таких текстов более трети из всего опубликованного) трех различных, разноприродных видов (типов, вариантов) материи, ее вещества – физики, интерфизики и метафизики (называю эти субстанции в строгом логическом порядке). Прямо говоря, поэзия А. Кушнера метафизична и одновременно предметна, чувственна, умна, интеллектуальна и мудра (ум, интеллект и мудрость – разные состояния сознания и души).

Человек проживает жизнь и удивляется: Господи! Как быстро она прошла… Поэт проживает жизнь и еще что-то – нечто большее: он проживает жизнь поэзии, жизнь культуры – особую жизнь, в которой может и не быть богатой фактологии, но которая – вся – вздыблена событиями иной природы; событием стихотворения, событием озарения и прозрения, событием затяжной онтологической тоски или событием онтологического счастья. Человек проживает время – свое, социальное, историческое. Поэт проживает время как таковое, или – Вечность. Точнее – часть вечности.

Подлинная поэзия нерукотворна – это очевидно. Но стихотворение, свалившись как снег на голову неизвестно откуда и как, или вырастая, образовавшись в поэте, как друза хрусталя, как вообще кристалл и любая кристаллическая структура, – то бишь короткое лирическое стихотворение, возникнув, – записывается, дописывается, переписывается, выписывается, написывается, надписывается, отписывается и обретает статус части письменности, графики, книжности, вообще визуальной реальности, формы, в которой горячится, посверкивает, шумит, радуется и болит содержание. Поэзия – чудо, а чудо непознаваемо. Но – наблюдаемо, переживаемо и принимаемо (внутрь), претерпевая «обработку» индивидуально-субъективными рецепторами, разумом, сердцем и душой читателя. Стихи Екатерины Симоновой – чудо. Ты видишь / наблюдаешь, как это сделано («рукодельность», – А. Застырец о стихах Е. Симоновой), но не понимаешь, не знаешь, как и почему ЭТО сделано.

Добрый десяток лет я вижу стихи Е. Симоновой. Именно так: вижу. И лишь сегодня «рассмотрел» то, что, оказывается, было уже давно. Феномен Симоновой. На фоне «тагильского стихотворного бума, взлета, взрыва», характеризующегося прежде всего массовой просодической и формальной отвагой, безоглядностью и т. п., – в этом гуле, мельтешении, в обилии фестивалей, чтений, вечеров и премий было трудно расслышать нечто чудесное, произнесенное почти шепотом. Алексей Сальников, Наталья Стародубцева, Елена Сунцова и др., а главное (в теперешнем моем читательском состоянии) Екатерина Симонова, я думаю, – нет, уверен, – не суть «яркие представители» тагильской поэтической аномалии (вызванной, возбужденной и организованной, как считается, Е. Туренко), но просто (и – ох как сложно и невыносимо счастливо и трудно) подлинные поэты. Русские поэты, являющиеся частью безмерной совокупной лингвокультурологической личности («общеличности») поэта, возраст которого исчисляется многими столетиями. (Сразу замечу: шутка о «яснополянском прозаике» стала сегодня почему-то серьезностью; провинция «давит» Москву, вообще две наши метрополии и дюжину городов-миллионников: нестоличность – явление социальное, тогда как поэзия – феномен и сущность онтологические; ну ведь, правда, смешно именовать Блока поэтом питерско-шахматовским, Ахматову – царскосельско-комаровским, а Мандельштама – московско-питерско-крымско-воронежско-закавказским; смешно, и – глупо; ср.: вторчерметовский поэтический взрыв, подготовленный Б. Рыжим, – или уралмашевский поэтический бум: представители – Е. Ройзман, Р. Тягунов и я, грешный; что уж тогда скажешь о поэтико-культурном цунами улицы Декабристов г. Свердловска (М. Никулина, А. Застырец, А. Калужский, А. Верников и др.)?).

Поэтому хочу говорить о стихах Екатерины Симоновой вне социальности, географии и этико-эстетических цехов, дворов, направлений и академий.

Книга Е. Симоновой «Сад со льдом» (Русский Гулливер. – М., 2011 – 82 с. [Серия образована и ведется превосходным поэтом и прозаиком Вадимом Месяцем]) – и есть сад со льдом (вообще с водой в любом состоянии – даже в сущности и «реинкарнации» женских волос). Лед – скорлупа времени. Вещество времени – сам сад, душа и «вода» (ее в книге много, «воды»: она существует в десятках своих реализаций – от H2O до слез). И еще одна составляющая времени – воздух: книга стихов открывается «командой» или – концептом «вдох – » и закрывается био-поэтическим концептом «выдох – ». Поэзия – звук. Часть воздуха, который, по Е. Симоновой, есть одновременно и уста, и слух.