Чтение онлайн

Если вспомнить формулу: поэзия – это нечто + язык, – то в книге В. Месяца при видимой адекватности данного нечто и русского (поэтического, прозаического, научного и иностилевого) языка особое внимание (внимание природное, кровное, онтологическое) уделяется первому компоненту. Нечто для поэта в нашем случае есть не только чистая / абсолютная поэзия, но и то невыразимое (термин В. А. Жуковского), что предощущается и затем – невероятной силой таланта – сгущается в текст. В текст, который обладает утроенной силой связности, цельности и открытости / завершенности. Эти качества текста «Норумбеги» определяются и производятся на свет Божий особым строением книги. Каждая из трех глав открывается стихами и завершается reverse’ами, то есть дословно: изнанкой поэтических текстов, или – точнее – их зеркальным отражением, но зеркала эти бывают и вогнутыми, и выпуклыми, то гиперболизируя предметную, историческую и концептуальную картины мира, то уменьшая их, а иногда и фрагментируя. Прямо говоря, три главы книги – это три зеркальных коридора (а в смерть, как известно от тех, кто испытал клиническую смерть, входят как раз через такие стеклянно-зеркально-хрустальные проходы; может быть, и выходят из смерти по ним же?), три хрустальных / отражательных хода, трубы, вообще сферы (с расширением первых), в которых активируются три состояния Вещества Всего На Свете: Память («Размягчение камня» – 1 глава), Зарождение Жизни («Рождение Хельвига») и Жизнь («Территория любви»). Возможна и другая / параллельная интерпретация этих глубинных сверхсмыслов: Смерть – Жизнь – Любовь (банально, но точно, так как любое вещество претерпевает данные испытания (опыт) и состояния (в различном, если не любом, порядке). Эти зеркальные «трубы» денотативно реферируются с любыми трубчатыми частями жизни: кровеносные сосуды (вены, артерии, коронарные), трубчатые кости, полые черепа, глазницы, ноздри и т.п., а также – тростник (естественно, мыслящий). Данте был ведом Вергилием. В. Месяц ведом кровью своей (возраст многотысячелетний), прапамятью, интуицией, своим погибшим братом-близнецом, Парщиковым, Бродским, Буддой и многими другими. Но главный движитель его и навигатор – поэзия. В. Месяц в своей книге восстанавливает прежний статус (античный) поэта – vates, то есть предсказатель, прорицатель, всеведатель, ясновидец и проч. Стихотворения в книге воспринимаются как сны / кадры бесконечной ленты памяти, прапамяти, постпамяти, которая испещрена и внятной речью, и обрывками бреда, чреватого озарением, и вспышками, и темнотами (термин С. С. Аверинцева), нестерпимым сиянием и аспидной темнотой. Вот – путь, противный Дарвину и дарвинизму; путь не развития и пресловутого прогресса – а познания; путь не улучшения – но углубления. Путь, сжимающий и скручивающий в трубку экстенсивность мышления – в интенсивность, – в трубку, сквозь которую льется и кровь, и свет, и вода, и звук, и слеза. В книге, следует отметить, есть несколько стихотворений, имеющих и могущих иметь вне зеркальности самостоятельное и весьма весомое значение (а это добрая дюжина шедевров, или – мягче – выдающихся стихотворений, среди которых «Родительская земля», «Колодец», «Последний огонь», «Ночь на Купалу», «Ясенево (в больнице)»; «Медведь», из диптиха особенно № 2; «Зима великанов», «Чертик в чернильнице черной сгорает…», «Завещание» и др.).

Каждый поэтический текст отзеркален текстом прозаическим: это может быть научный комментарий (исторического, этно-культурного, философского и т.п. характера), научная статья, мемуарный текст, эссе (эссе о Парщикове – лучшее, что мне приходилось читать об этом поэте), рассказ, новелла и др. Не будем забывать, что В. Г. Месяц – талантливый физик, кандидат наук: научно-художественный инстинкт поэта располагает каждое стихотворение лицом к зеркальному прозаическому двойнику (напомню: зеркала разные – от ровных и прямых до искривленных, надтреснутых и вообще разбитых). Каждый из нас знает такую игру: на поверхности стола устанавливаются лицом к лицу два зеркала (-льца), а между ними помещается зажженная свеча, огонь, который отражается в бесконечно повторяющихся – влево и вправо – зеркальных / хрустальных коридорчиках, и эта бесконечность сворачивает (заворачивает) мышление / воображение / сознание в восьмерку, в двух центрах которой – свеча, огонь. То есть – поэзия.

Если говорить о семиотике прапамяти / памяти / постпамяти, то поэт улавливает (и издает) цифровые сигналы, а стихописец – аналоговые. Объект и предметы геопоэтического, мифологического, онтопоэтического и в целом поэтического познания укрыты (имплицированы) в Невыразимом. Степень выразимости, изъяснимости, номинативности и называемости таких ненаблюдаемых объектов разная. Есть предметы легковыразимые, сносновыразимые, есть – средневыразимые, есть маловыразимые, есть полновыразимые (выразимые) и есть предметы трудновыразимые и абсолютно невыразимые. Эти предметы заполняют мир и напрягают / расслабляют сознание – не дисциплинируют его (как научное классификационно-иерархическое сознание / мышление, более склонное к анализу, нежели к синтезу), – но ускоряют или замедляют. Все дело здесь в скорости сконцентрированной / аккумулированной поэтической, языковой и мыслетворческой энергии, направляемой на обнаружение предмета (денотативного, воображаемого или мифологического), на его идентификацию и – самое важное – на его восстановление, воссоздание, вос-со-творение. В. Месяц – поэт (и человек), объединивший в своем сознании несколько интенций и интуиций (последний, может быть, великий классический филолог Вяч. Вс. Иванов отмечает: «Вадим Месяц говорит о науке всерьез, например, о языке неандертальца, нельзя отказать ему в проницательности и созвучности самым новым открытиям»). Поэзия всегда предшествовала науке (последние 16 тыс. лет), и В. Месяц, безусловно, будучи vates’ом, болен (во всех смыслах) всеведением поэта (термин Д. Веневитинова и Ап. Григорьева), он (как и любой крупный поэт, но в случае с «Норумбегой» – особенно, если не уникально) реализует глубинную духовно-языковую интенцию, которую А. Блок называл «тайным знанием и предназначением поэта». В Месяц – поэт, знающий все – еще до рождения. Знающий кровью предков (вот откуда его внимание к мертвым, к смерти и т. п.) то, что, по определению, должны знать все, да, видно, не хотят, или – скажем по-мандельштамовски: да, видно, нельзя никак. В. Месяцу – льзя, Более того – он обязан вербализовать и версифицировать свое тайное знание. Поэтому поэзия его научна (вот откуда выплывает, нет – выкристаллизовывается ситуация: стихотворение в зеркале научного, прозаического, мемуарного, эссеистического текста). Тайная научность поэзии становится явленной не в сухом автокомментарии, а в самостоятельном и самодостаточном прозаическом тексте. (Один из первых читателей и понимателей «Норумбеги» Андрей Тавров, замечательный поэт, прозаик и эссеист, очень тонко и убедительно показывает профетичность поэтического и научно-интуитивного дара В. Месяца, утверждая, что все «пророки, провидцы – направляли людей к реальности». Действителньо, миф (как пророчество) есть изнанка истины – только выверни (на «правую», на «левую» сторону) материю (текст) мифа – и увидишь, и покажешь Нечто: а нечто + язык = поэзия, истина etc). В. Месяц имеет дело (или оно «имеет» поэта?) с нулевым текстом мифоистины, рассыпанной в хаокосме (термин Н. Л. Лейдермана), или в хаокосмосе пред-бытия, бытия и послебытия. В. Месяц в «Норумбеге» связывает Нечто и Ничто интуицией – и получает уникальный, небывалый текст книги. Новой книги.

«Норумбега» – монография? Нет. Потому что слишком много предметов и памяти, и мира, и мифа: от Хельвига до коровы («Я корову хоронил…»); от говорящих голов (и камней – Никулинское [М. П. Никулина]: камень – пещера – гора; и – мастер) до медведя (и сакрального, и тотемного, и зверя); от письменности до растений, пишущихся природой и не читающихся нами – (уже не читающихся); от графики до звука (а графика – это визуальное эхо звучаний); от концептуальных максим до культурных и персональных концептов; от азиатской и европейской античной философии до М. Хайдеггера; от Святых и Священных земель до земли родной и теплой; от вечности как таковой к персональной вечности со смертью во рту; от конкретных богов (и Бога) до друзей детства, молодости и зрелости; от Духа до души: от мысли до смысла (мир как миф и миф как мир – это мысль, которую необходимо не только уловить, но и понять и вербализовать в хаокосмическом трехкоридорном хрустально-зеркальном эпосе) и т.д. В. Месяца могут обвинить в ментальной всеядности. Но я в этом явлении вижу как раз достоинство поэта, могущего меняться. (Если О. Мандельштам писал всю свою жизнь одну-единственную книгу [как ее ни назови, но – «Камень» (!), – лучшее имя книги], то иные, а их очень немного, писали и пишут многокнижно: от А. Блока и А. Ахматовой (МЦ – тож) до И. Бродского и В. Месяца; хотя есть еще и О. А. Седакова – поэт драгоценный). В. Месяц – эклектик? Нет, скорее – синэстетик, синтезатор с ускорителем знаний явных и подспудных, неявленных. Китайская, индийская философия (вообще азиатская) работают со смертью, тогда как Европа (Европочка?) пытается козифицировать (англ. сosy) мир, сделать его и ментально и материально комфортным. В. Месяц, его книга – дискомфортна, как сама культура, порвавшая ныне с цивилизацией, производящей утюги. (В чем разница? – Грубо: европеец гладит утюгом рубаху, просто рубаху, – азиат же греет утюгом дух того, кто в ней побывал, улавливая субстратные запахи плоти, чувств, мыслей и души того, кто эту рубаху носил, и того, кто ее шил, и того, кто ее стирал).

Книга В. Месяца – поэзия во всех ее (и не очень приглядных, «негламурных») проявлениях: это прежде всего поэзия духовности (от «дух» и «воздух», или – звук). Брутально звучащие имена в книге тотально фоносемантичны: в них и звукоподражание, и звукоизображение, и звукосимволизм. Они сначала пугают – потом завораживают, а затем будят тебя среди ночи: Норумбега, Но-Рум-Бе-Га, Нор-Ум-Бег-А, Нору-Мбе-Га, Но-Румб-Ега etc. Однако в процессе приятия книги ты начинаешь относиться к этой фоноэкзотике, к невероятному многообразию цитат, рассуждений, анализа, синтеза и мемуарно-мнемонического созерцания Той Пустоты, которая когда-то станет тобой, – так, будто ты если и не вернулся домой, то уж точно стал нежданным, «хуже татарина», гостем там, где когда-то ты был хозяином. Так экзотика (историческая, генетическая, философская, этнокультурная) становится дежавю. Поэтическим дежавю. Духовным: всё, я – дома…

Книга В. Месяца поликонцептуальна. Для меня наиболее важными концептообразованиями оказываются три:

1) Мы предали себя, забыв цель своего существования и потеряв пути истинного познания (актуальная концептосфера).

2) Кровь помнит и знает все так же, как помнит и знает камень, кость, дерево, зверь, стихии (архетипическая концептосфера).

3) Я способен вспомнить и воссоздать все, потому что я сам есть миф и реальность, слово и поэзия, жизнь и смерть, дух и любовь (Ментальная концептосфера).

Эти три (и иные – их много) концептосферы объединяются в одну: поэзия; она всюду, и она больше всего на свете. Поэзия есть связь физического и метафизического (сверхфизического, предфизического, постфизического), или – поэзия интерфизична, как душа, сознание, язык и все, что порождается взаимосвязью этих сущностей. Мысль непростая. Ее могут оценить как эзотерическую. Какая разница? – слова здесь неточны и почти бесполезны.

А. Тавров замечает, что «Норумбега» – переворот в современной поэзии. Вернее, во многом это вторжение поэзии в не-поэзию…». Если речь идет только о вербальном виде поэзии, то это, скорее всего, именно так. Но ежели вспомнить утверждение В. А. Жуковского о том, что Прекрасного нет, то есть его нет в мире вообще (и это при любой степени осмысленности последнего от «Принимаю тебя, принимаю» А. Блока до «На твой безумный мир / ответ один – отказ» М. Цветаевой). Думается, что Жуковский прав: и я думаю, что поэзия появляется там, где мы этого захотим. Поэзия не обязательно в ее языковом облачении и лингвистическом ограничении. Поэзия невербальная всюду: в мире, в мысли, в ощущении, в кинетике, в оптике, в звучании, в тишине и т. д. Поэзию все-таки не создают – но выжимают из языка (М. Бахтин) или извлекают ее вещество из ничего, когда ничто становится нечто. В. Месяц как раз «извлекатель», а не «выжиматель». Хотя и та, и другая функции не убивают друг друга (Мандельштам был одновременно и попеременно и тем и другим). Я никогда не спорю (ни с кем) ни о жанрах, ни о методе, так как считаю, что эти форматно-функциональные категории применимы лишь в литературе, производящей продукт – текстовый продукт. Поэзия (в стихотворчестве / стихотворении, в прозе и в других языковых / текстовых поступках) – вне этих явлений. Поэзия – в Промысле: так сказалось, так говорится, так проплакалось, так вскрикнулось, так поется. В. Месяцу – так поется: от силлабо-тоники до верлибра (ритмизованного); от любви до бреда; от лепета до кошмара; от Будды до Конфуция; от индийских браминов до идеологии нефти Алексея Парщикова. Интертекстуальность – свойство вообще любого текста (ограниченное вкусом, мерой и чувством объема, то бишь талантом). «Норумбега» – интертекстуальна (внешне: чужое – текстовое) и вновь интертекстуальна (внутренне: свое в своем), и снова интер-интертекстуальна в аспектах антропопоэтическом, генетикопоэтическом и геопоэтическом (есть еще и другие, не менее важные: мнемонический, поэтологический и даже поэзиеведческий, – углубляясь в сыпучее прошлое время, В. Месяц добирается до основ двух состояний поэзии – вербального и невербального). Как это делает поэт? Вот, например, зеркальная двойчатка стихотворения и эссе «Последний огонь».

Зияние огня сужается, штопается холодом, снегом, тьмой – и душа отлетает к луне… И В. Месяц в зеркальном тексте небольшого эссе говорит уже не об огне, пылающем и зияющем, а о воспоминании об огне: история огня в антропологическом, религиозном, социальном и др. аспектах (неизменно приглашая свидетеля последнего огня к чтению Вергилия, Плутарха и т.д.). В этом случае создается не столько эффект присутствия всех рядом с умирающим огнем, но, что очень важно, воспроизводится, воссоздается память об огне, память в огне и память огня: вот – свеча горящая меж двух зеркал…

Геопоэтика, хронопоэтика, мнемопоэтика, генопоэтика, вообще и в целом полипоэтика (поэтика множественная, «шаровая» – разжимающаяся, сгущающаяся и сжимающаяся в точку) книги определяется прежде всего спецификой мощного словесного (а значит – ментального и духовного) дара В. Месяца, который, как бы «загоняя себя в угол», в конус, в наконечник общей идеи восстановления прапамяти и праистории пранарода праЕвропы, – вдруг обретает немереные хронотопические просторы на кончике иглы (поэзии), прошивающей не наугад материю (в прямом смысле) и вещество (во всех смыслах) того, что принято называть бытием. С другой стороны, полипоэтика и есть сама по себе генеральная идея книги: вербальная материализация воображения привела поэта к особому типу языкового и концептуального мышления, работающего в «Норумбеге» и ретроспективно, и презентивно, и проспективно. Поэтический хронотоп (термин М. Бахтина: хронос + топос) книги уникален в 21 веке и традиционен методологически в лингво-стилевом отношении. Так мыслили Данте, Мильтон и Пушкин (в «Пророке», например): первый структурировал духовное инобытие, второй реконструировал – в синтезе – различные типы времени, третий удерживал прошлое, настоящее и будущее в тексте энергией лексико-стилистической и грамматической (и – просодической, естественно) природы. И все трое были учениками и детьми «Гильгамеша», Священных книг (Веды, Библия и др.) и эпоса планетного нашего народа (Песнь, Сага, Поэма, Слово, Летопись, Хождение / Путешествие, Жития и т.п.).

Поэтическая монография «Норумбега» к середине первой главы разрастается, преумножается или «размножается» до книги много-(поли)графического характера. Движитель книги – среди прочих – есть тоска по добру, по духовности, по жизни живой и мертвой, по жизни всей и всяческой, по жизни в ее и первородном, и в инобытийном виде. Такое движение – к добру – делает поэзию преобразователем мифологии в фактологию. В. Месяц как ученный памятью поэт – фактолог той пустоты, в которой еще (немногими!) ощущается Нечто. Именно это загадочное, нет – энигматическое, – Нечто мерцает на дне смысловых колодцев и в горловинах смысловых столпов, существование которых в книге определено и композиционно, и композитивно, и эксплицитным / имплицитным контентом, и могучей познавательной интенцией, и – главным образом – поэзией. Поэзией книги цельной, связной, антропологически обусловленной, эвристической, энигматической, явно репродуктивной (конца поэме не видать) и полиинтерпретативной (многопонимаемой и понимаемой по-разному: жди теперь парадигму разнообразных оценок – от полного неприятия и недоумения до глубокого сочувствия тому, что сотворил автор).