Культура заговора: от убийства Кеннеди до «секретных материалов»
Шрифт:
Хотя эти символические трактовки выделения имеют большое значение для раскрытия источника телесной паранойи в современных фильмах ужасов, они не могут объяснить, почему, если страх перед чудовищным-женским неизменно присущ нашему обществу, этот жанр должен ни с того ни с сего обратиться к выразительному изображению «культурной непредставимости жидкостей» в 1980–1990-е годы. [397] Больше всего в современных фильмах в жанре телесного хоррора, пожалуй, поражает сила выворачивающих наизнанку спецэффектов. Впечатляющее, ощутимое присутствие на экране изуродованного тела со всеми его гнойниками и увечьями — уже очень важный шаг в добавление к любым символическим интерпретациям. Если взять усилившийся реализм спецэффектов, то окажется, что на его внутренней буквальности парадоксальным образом настаивает метафорический троп. Но почему эта визуальная неумеренность телесного хоррора стала столь распространенной?
397
Эта фраза взята: Grosz. Volatile Bodies, 195. Грош пишет о замечании Иригарей, что «жидкость — как и другая, изнанка/наружная часть философского дискурса — по природе нестабильна» (The «Mechanics» of Fluids, 112).
Отчасти ответ на этот вопрос, несомненно, следует искать в истории нарастающего технического соревнования в области спецэффектов еще до появления компьютерной цифровой анимации. Теперь в фильмах ужасов можно увидеть разлетающиеся вдребезги головы, красочные эпизоды с потрошением и паразитов, ползающих под кожей просто потому, что они могут это делать: в одном из интервью Кроненберг, к примеру, описывает, как снимались ползающие под кожей паразиты в фильме «Они пришли изнутри». Для этого под искусственный латекс положили несколько баллонов и надували их один за другим (тогда же создатели фильма «Изгоняющий дьявола» придумали этот же спецэффект). Как замечает Кроненберг, «цель как раз и заключалась в том, чтобы показать то, что показать было невозможно». [398] Сегодня во многих фильмах ужасов спецэффекты не столько усиливают действие, сколько замещают его. Красочность этих эпизодов подхватывается инфляционной логикой зрелища, процессом пересказа и нововведений, который, пожалуй, является неизбежным результатом успешного, но исключительно насыщенного рынка.
398
Chris Rodley, ed. Cronenberg on Cronenberg (London: Faber and Faber, 1992; rev. ed. 1993), 45,43.
Отвратительный реализм первых фильмов в жанре телесного хоррора, появившихся в 1970-х годах, с их акцентом на подробностях уродовании тела можно также трактовать как контркультурную реакцию на повсеместно демонстрировавшиеся, хоть и в смягченном виде, кадры войны во Вьетнаме, которые можно было увидеть на экранах телевизоров в американских гостиных в конце 1960-х — начале 1970-х годов. Следует помнить, однако, что возросшая натуралистичность фильмов в жанре телесного хоррора — это лишь часть более широкого «освободительного» движения, уводящего от цензуры к эстетике телесного гиперреализма как в кинематографе, так и в обществе в целом. Вокруг стремления к «буйству видимого» выстраивается и порнография, и другие культурные артефакты. [399] Как мы отмечали во второй главе, смертельное ранение в голову, которое можно увидеть на пленке Запрудера, запечатлевшей убийство Кеннеди, в 1960-х годах было доступно широкой публике лишь в виде плохо совпадающих друг с другом последовательных черно-белых фотоснимков, опубликованных в отчете комиссии Уоррена. К началу 1970-х годов в нью-йоркской подпольной арт-тусовке появились пиратские версии этой пленки, куда часто вставлялось тяжелое порно и разрывающий голову президента выстрел превращался в порнографическое извержение денег, напоминавшее эякуляцию. В середине 1970-х эту пленку впервые показали по телевидению в шоу Джеральдо. В 1980-х годах были изданы огромные альбомы с многоцветными иллюстрациями, в которых были собраны фотоматериалы по убийству, в том числе и печально известные, но ранее не демонстрировавшиеся, многоцветные снимки, сделанные при вскрытии. В 1990-х годах вышел фильм Оливера Стоуна «Дж. Ф. К.», в котором была показана и переснятая, и обработанная на компьютере замедленная версия пленки Запрудера. А потом семья Запрудер выпустила улучшенную (читай — красочную) версию на видео. Принуждение и возможность показать все, что угодно (хотя нередко в стилизованном виде постановочного насилия или постельной сцены), пронизывает широкий срез современной американской культуры, превращая страхи (и страсти), связанные с телом, в одну из главных ее тем. [400]
399
Linda Williams. Hard Core: Power, Pleasure, and the «Frenzy of Visible» (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1989). Уильямс, основываясь на критики Фуко «репрессивной гипотезы» о мнимой викторианской стыдливости, утверждает, что переход к более жесткой порнографии, наметившийся в 1960-х годах, является не столько следствием все более либеральных сексуальных убеждений, сколько признанием того, что сексуальность сама по себе крайне политизирована.
400
Существует очевидная связь между все более наглядным обнажением секретов тела и не менее иллюстративным разоблачением конспирологических тайн. Всемирная паутина использует спектакль разоблачения в полной мере: так, сайт www.theunderground.com предлагает (небесплатно) доступ к «запрещенным» фотографиям — от голой Памелы Андерсон до снимков тела Кеннеди, сделанных при вскрытии.
Прямолинейная фокусировка на грубой материальности тела (проявляющейся как в его внутреннем, бунтующем воплощении, так и в его гладком, достигнутом с помощью силикона совершенстве) усердно старается прикрыть свою метафоричность, но тем самым она, напротив, акцентирует внимание на риторической невоздержанности. Так, спецэффекты в фильмах в жанре телесного хоррора — вслед за Наоми Вулф — как никогда фигурально настаивают на буквальном (об этом мы упоминали в третьей главе): гиперреалисгичная, но тем не менее стилизованная, эстетика слизи и запекшейся крови — это зрительная иллюзия, гиперболические образы отталкивающего продвижения тела к главному символу неотвратимой материальности реального. Чем больше внутреннего реализма в изображении слизи, тем в большей степени она становится суррогатом, подменяющим непредставимость грубой реальности. Изуродованное, презренное тело, по сути, образует метафору сопротивления тела метафоре, аллегорию пределов аллегории. [401]
401
В работе «Bodies that Matter On the Discursive Limits of «Sex»» (London: Routledge,1993) Джудит Батлер приводит провокационные аргументы в пользу того, что сама категория «материального» производится обществом посредством соответствующего дискурс. Риторическая настойчивость на буквальном начинает структурировать не только фильмы в жанре телесного хоррора и феминизм, но и национальную политическую сцену. Я пишу эту главу в то время, когда США захлестнули сенсационные подробности скандала с Моникой Левински. В отличие от импичмента Никсону, вызвавшего конспиративистский ажиотаж, связанный с подслушиванием в «Уотергейте», и установившего предел, до которого действия помощников являются выражением воли главы государства, в случае с Клинтоном проблема вертится вокруг интимной телесной политики самого президента. Клинтон стал жертвой предательства, но не в результате утечки информации со стороны Глубокой Глотки, — его подвели его собственные бунтующие драгоценные телесные соки (в частности, его ДНК), которые уличающе протекли на небезызвестное голубое платье. Доклад Старра — своего рода отчет комиссии Уоррена для 1990-х годов. В нескольких недавних исследованиях отмечалось, что тело президента стало ключевым элементом государства, см., например: Brian Massumi and Kenneth Dean. Postmortem on the Presidential Body, or Where the Rest of Him Went // Body Politics: Disease, Desire and the Family, ed. Michael Ryan and Avery Gordon (Boulder, CO: Westview, 1994), 155–171; Michael Rogin. «Ronald Reagan, The Movie»; and Other Episodes in Political Demonology (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1987); а также: Maria Demon. In the Belly of the Beast: Reagans Body, MIAs, and the Body Politic // Mass Culture and Everyday Life, ed Peter Gibian (New York: Routledge, 1997), 181–191. Димен предлагает следующую любопы тную историческую гипотезу: «Когда имперская власть приводится в боевую готовность, когда экономика вот-вот рухнет, предпринимается решительная попытка спасти хотя бы какую-то определенность, и физическое тело становится иконой, которую можно наделить идеологическим смыслом. Национальная паранойя и, как следствие, стремление к величию усиливаются, и вопросы о границе воспроизводятся на превращенном в фетиш теле» (181).
Нетрудно заметить, что сюжеты телесного хоррора стали более прямолинейными и более точными по той причине, что тело стало играть более заметную роль в образах современной американской культуры. Но причины того, почему за последние два десятилетия тело и его ужасы стали так важны и их значимость продолжает возрастать, совсем не очевидны.
Одна из набирающих популярность интерпретаций широкого распространения микробофобных образов тела — это появление новых болезней, начиная со СПИДа и заканчивая вирусом Эбола. Неудивительно, что мы окружены кошмарными сценариями проникновения в тело, продолжают сторонники этой точки зрения, ведь эти болезни вызывают ужас на самом деле. Хотя в этом здравомыслящем утверждении, без сомнения, много истины, все же оно искажает более масштабную картину. ВИЧ не столько породил призрачные страхи перед заражением, сколько появился на общественной сцене уже сформированным под воздействием свойственных Америке гомофобии и расизма. [402] Более того, возникновение новых болезней (и живучесть старых) необходимо рассматривать на фоне явного провала техноутопической надежды на антибиотики, которые должны были избавить человечество от серьезных инфекционных заболеваний, а также неудавшихся кампаний типа никсо-новской борьбы с раком. [403] Кроме того, увеличившаяся наглядность болезни в какой-то мере стала результатом новых медицинских технологий демонстрации изображений, которые поразительным образом делают явным жуткий, вызывающий отчуждение ужас протекающих в теле и прежде скрытых от глаз человека процессов.
402
Саймон Уотни приводит убедительный довод, подтверждающий эту точку зрения, в работе «Policing Desire: Pornography, Aids and the Media» (London: Methuen/Comedia, 1987).
403
В статье «The Killers All Around» // Time, 12 September 1994, 50–57, Майкл Д. Лемоник пишет о том, что «новые вирусы и устойчивые к лекарствам бактерии отменяют победы человека над инфекционными заболеваниями», в результате чего «эпоха антибиотиков уступает место эпохе тревоги по поводу болезни».
Телесной паники бросается в глаза, и это не просто отражает появление каких-то новых болезней или наглядность уже существующих. Она также порождена (по недосмотру или из-за циничной лжи) новыми тревогами со стороны огромной индустрии здравоохранения и нью-эйджевских движений, заботящихся о продаже новых товаров — начиная с инструментов, позволяющих определять присутствие радона в доме, и заканчивая устройствами для измерения содержания холестерина. Хотя торговцы змеиным жиром, наживавшиеся на народных страхах, которые они же первые и распускали, в Америке появились давным-давно, в последние годы эта традиция возрождается в небывалом масштабе в сфере поддержания телесного здоровья. [404]
404
В работе «The Gospel of Germs: Men, Women, and the Microbe in American Life» (Cambridge: Harvard University Press, 1998) Нэнси Томе утверждает, что с обращением к таким идеям и продуктам нью-эйджа, как «воздухоочистители, влагопоглотители, испарители» и т. п. Америка вернулась к знахарству XIX века (263). Однако на этот раз далеко не ясно, являются ли страхи, скажем, по поводу коровьего бешенства или генетически модифицированных организмов параноидальными или они на самом деле оправданы. Без взгляда в историческое прошлое в некоторых случаях трудно понять, какая сторона рациональности здесь работает. И действительно, суть бесконечно сложных отношений риска на протяжении бесконечно долгих периодов времени как раз и заключается в том, что мы не знаем, насколько далеко простираются гарантии исторического анализа. Однако это не значит, что на «альтернативные» взгляды «нью-эйджа» можно положиться в большей степени. Как указывает Эндрю Росс, альтернативные убеждения так называемой «эры Водолея» не обязательно являются радикальными или устойчивыми сами по себе, не в последнюю очередь потому, что их методы, допущения и утверждения сильно переплетены с наукой мейнстрима, которую они стараются отвергнуть: Ross. New Age — A Kinder, Gentler Science? // Strange Weather: Culture, Science, and Technology in the Age of Limits (London: Verso, 1991), 15–74.
Хотя о недостатках современного американского питания можно было бы говорить долго, характерный для последнего десятилетия рост индустрии пищевых добавок (большей частью неконтролируемый) производит глубокое впечатление: знаете, следует волноваться, если их можно купить на каждом углу. Заявления о том, что какой-то продукт полезен для здоровья, в середине 1980-х годов стали обычным делом, напоминая об эпохе патентованных лекарств. Пищевая промышленность при этом переживала процесс дерегуляции, начавшийся после поворотного судебного дела, которое рассматривалось в 1984 году и было связано с хлопьями All-Bran, выпускаемыми компанией Kellogg. Тогда производителю продуктов питания из злаков разрешили рекламировать пользу для здоровья, которую, как предполагалось, приносит его продукция [405] Еще одним примером отражения и (почти конспиративистского) порождения новых тревог вокруг образа тела и здоровья является внезапное появление и успех журналов, пишущих об образе жизни мужчин. Хотя можно допустить, что эти журналы помогли побороть заговор молчания вокруг «мужских проблем», — импотенции и рака простаты, например, — следует также признать, что они являются логическим расширением насыщенного женскими глянцевыми журналами рынка. Точно так же феноменальный рост производства бутилированной воды (в 1987–1997 годах объем продаж бутилированной воды в Соединенных Штатах увеличился на 144 %) можно лишь отчасти объяснить отдельными случаями заражения коммунального водоснабжения (например, случившегося в 1993 году в Милуоки, когда 69 человек погибли и более 400 тысяч пострадали от попадания в воду криптоспоридия* [406] ) или общим сдвигом вкусовых предпочтений в сторону нехлорированной воды. Реклама бутилированной воды делает упор на стремлении к чистоте и боязни заражения, несмотря на то, что водопроводная вода, взять хотя бы только показатели безопасности, по-прежнему обгоняет бутилированную. Использование страхов потребителя перед растущим загрязнением самого важного для жизни товара приносит много денег — и вот уже пепси и кока-кола пробуют свои силы в этом очень выгодном мероприятии. [407]
405
Cм. Michelle Stacey. Consumed: Why Americans Love, Hate, and Fear Food (New York: Simon & Schuster, 1994).
406
* Криптоспоридия — паразит, который может вызывать инфекцию желудочно-кишечного тракта.
407
Corby Kummer. Carried Away II New York Times Magazine, 30 August 1998, 38 IF, Nicols Fox. Spoiled: Why Our Food Is Making Us Sick and What We Can Do About It (New York: Basic Books, 1997).
Немаловажно, что за последнее десятилетие или около того массмедиа стали уделять гораздо больше внимания вопросам здоровья. Трудно сказать, отразился ли в этом растущий интерес аудитории к здоровью или все дело в эксплуататорском маневре СМИ (и размещающих в них рекламу производителей из области здравоохранения), понимающих, что ничего не продается лучше, чем паника вокруг тела. Недели не проходит без непроверенного сообщения об очередном недоработанном «открытии» в мире медицины, которое позже потихоньку опровергается «революционными» и «важными» данными: соль приносит организму пользу, соль — это вредно; гормональная терапия предотвращает развитие рака шейки матки, гормональная терапия может вызвать рак груди; овсяные отруби предотвращают сердечные заболевания, овсяные отруби оказывают незначительный эффект и т. д. Даже если консервативные критики и преувеличивают мрачную перспективу общей «информационной перегрузки» в условиях киберкультуры, в случае здравоохранения это особенно похоже на правду. Паранойя вокруг тела вырастает не из недостатка медицинских знаний об организме и протекающих в нем процессах (как это могло бы оказаться в прошлом), а от избытка противоречивой и зачастую крайне специализированной информации.
Еще одно объяснение, недавно сформулированное в шутку только на половину, заключается в усиливающемся страхе перед уязвимостью тела, возрастающей в прямой зависимости от старения помешанного на себе и находящегося под влиянием массме-диа поколения бэби-бума. Если продолжить это рассуждение, то получится следующее: раз болезнь и бессилие начинают наступать на тех, чья идентичность основывалась на этике плотских удовольствий, то не удивительно, что вперед вышли образы тела, затевающего заговор против личности. Но за этим отвечающим духу времени наблюдением лежит более убедительное (хотя, возможно, не менее избитое) мнение по поводу перехода от коллективной политики контркультурных радикалов 1960-х к индивидуализму 1980-х и 1990-х годов. Несмотря на то, что историю о радикальных хиппи, превратившихся в яппи, часто используют в качестве замены, иллюстрирующей «провал» 1960-х, тем не менее она помогает символически зафиксировать, как на смену общественной сфере совместных действий пришло частное, коммодифицированное пространство, где господствует здоровье, фитнес и самосовершенствование. Когда главной заботой становятся проблемы здоровья отдельного человека, а не общества, не удивительно, что язык здоровья становится настойчиво морализаторским. Как язвительно замечает Барбара Эренрайх, «как только добродетель исчезла из нашей общественной жизни, она появилась вновь в наших мисках, из которых мы едим хлопья из злаков… и в наших тренировках по расписанию… в нашей воинственной реакции на сигаретный дым, крепкие напитки и жирную пищу». [408] Точнее, помешательство на происходящих в теле процессах в большей степени является интернализацией социальных страхов перед наблюдением и заражением, чем заменой политического личным.
408
Barbara Ehrenreich. The Morality of Musde Tone: Are We Confusing Health with Goodness? // Utne Reader, iVlay/June 1992, 65–68.
Важно отметить, однако, что «культура нарциссизма» (как пророчески назвал ее Кристофер Лэш четверть века назад) сейчас предполагает не просто концентрацию на самом себе, а не на обществе, но навязчивое внимание к самому телу. Начиная с накаченного в спортзале рельефного пресса и твердых ягодиц и заканчивая такой причудой «нью-эйджа» из сферы здоровья, как промывание кишечника, тело, его идеализированное совершенство и вызывающее страх старение, сейчас заботят жителей Соединенных Штатов больше всего. Современные американцы тратят больше на фитнес и косметику, чем на образование или социальную сферу. [409] Можно утверждать, что чрезмерное внимание к внешнему виду не обязательно является признаком нравственной слабости, которой человек потакает, — нападки Лэша на «нарциссизм» нередко звучат слишком нравоучительно. Такая одержимость телом вызвана переходом к основанной на услугах и информации экономике, где имидж решает все, начиная с рекламы продуктов и заканчивая продажей самого себя на рынке труда.
409
Andrew Kimbrell. The Human Body Shop: The Engineering and Marketing of Life (San Francisco: Harper, 1993).
Изменившаяся природа американской экономики — от фор-дистской модели тяжелой индустрии и относительно гарантированной занятости к постфордистской перестройке бизнеса в сторону гибкости и экспорта производства — тоже помогает объяснить в иных обстоятельствах, пожалуй, удивительный наплыв изображений мужского тела в рекламе, фильмах и на страницах журналов. Накаченные тела таких героев фильмов в жанре экшн, как Шварценеггер и Сталлоне, — это не мужественность в миниатюре, а вызывающий спектакль маскулинности в эпоху, когда она уже не дается от природы. Настойчивое, но все же стилизованное и символическое присутствие доведенного до совершенства и рельефного тела вообще и гипермаскулинного стального тела в частности указывает на ситуацию, в которой тело рабочего становится лишним в условиях американской экономики информационной эпохи. [410] А поскольку значимость реального физического тела снижается, то в качестве компенсации возрастает важность его символических изображений. Похожим образом ирония авангардной киберпанковской мечты оставить позади несовершенное «мясо» или «пользовательское обеспечение» тела, проникнув в информационное пространство, заключается в том, что этот процесс уже начался для многих американских синих воротничков, хотя и не в утопической форме, нарисованной технопровидцами.
410
О перформативности мужского тела см., например: Mark Simpson. Male Impersonators: Men Performing Masculinity (New York: Routledge, 1994). В работе «Panic Sex» Крокеры представляют интересный аргумент в духе Бодрийяра касательно сверхвидимости мужского тела в эпоху позднего капитализма.