Чтение онлайн

В Институте русской литературы (Пушкинском Доме), когда Д. С. Лихачёву поручили написать главу о литературе XI–XIII веков, он правил и переписывал ее много раз от руки. «Я читал текст вслух и про себя, отрывками и целиком, проверял кусками и логичность изложения в целом» [39, с. 414]. Результатом был большой успех и приглашение участвовать в разных изданиях. Позже Д. С. Лихачёву удалось выработать свой особенный стиль. А. А. Гуссейнов говорит о манере его письма: «…тексты Лихачёва, как, впрочем, и его исследовательские труды, читаются легко. Этому, конечно, способствует ясность языка, еще больше эссеистская манера рассуждения. Автор часто апеллирует к личным наблюдениям, конкретным узнаваемым фактам и произведениям, непринужденно переходит от предмета к предмету; он пишет так, будто ведет непринужденную беседу. Вся эта мозаика на первый взгляд случайных фактов, воспоминаний, ассоциаций складывается в стройную картину, организованную вокруг определенной идеи» [7, с. 28–29]. Это высказывание точно соответствует восприятию публикаций Д. С. Лихачёва. Читатель «распознает» в них то, что либо знал в несколько ином виде, либо ощущал интуитивно.

Серьезно решив стать лингвистом, Дмитрий Сергеевич пишет работу о воровском языке. Впервые изданная работа «Черты первобытного примитивизма воровской речи» в сборнике «Язык и мышление» [56] вызвала «разгромную» рецензию Михаила Шахновича «Вредная галиматья» в «Ленинградской правде». Но лингвисты Абаев, Быховская и другие отнеслись к работе с интересом – это предотвратило арест. Но попытка Лихачёва поступить в аспирантуру Института речевой культуры закончилась неудачей – помешали партийные власти и отрицательная рецензия М. Шахновича. Критика также заставила Дмитрия Сергеевича прекратить работу в издательстве Академии наук и уехать на отдых в Новгород. Интерес к городу повлиял на выбор его будущей кандидатской диссертации «Новгородские летописные своды XII в.», создание книги «Новгород Великий. Очерк истории культуры Новгорода XI–XII вв.» [44].

Работа Лихачёва над подготовкой к печати курса лекций по древнерусской литературе академика А. С. Орлова в значительной мере определила дальнейшую судьбу Дмитрия Сергеевича. Участие президента Академии наук А. К. Карпинского помогло Дмитрию Сергеевичу снять судимость и остаться в Ленинграде. Научную работу он начал в отделе древнерусской литературы Пушкинского Дома в 1938 году, когда во главе его стояли А. С. Орлов и В. П. Адрианова-Перетц, с которой у Д. С. Лихачёва установились тесные научные и дружеские отношения.

Годы войны были тяжелым испытанием для Дмитрия Сергеевича и всей его семьи. По состоянию здоровья он не был отправлен на фронт и до июня 1942 года оставался в блокадном Ленинграде. Будучи голодным, постоянно замерзая, он не оставлял занятий наукой, проводя исследования, которые приобретали характер антифашистских агитационных брошюр или практических инструкций для бойцов. Это книга «Оборона древнерусских городов», написанная в соавторстве с искусствоведом М. А. Тихановой (1942), статьи «Военное искусство Древней Руси» (1943), «Национально-героические идеи в архитектуре Ленинграда» (1944), «К вопросу о теории русского государства в конце XV и в XVI в.» (1944).

О том периоде Д. С. Лихачёв вспоминал так: «Человеческий мозг умирал последним. Когда переставали действовать руки и ноги, пальцы не застегивали пуговицы, не было сил закрыть рот, кожа темнела и обтягивала зубы, мозг продолжал работать…» [39, с. 490]. Интересно, что «бескомпромиссные противники коммунизма» сегодня пытаются поставить в вину Д. С. Лихачёву написание во время блокады книги «Оборона русских городов» [64]. Эта брошюра раздавалась солдатам в окопах. Д. С. Лихачёва обвиняют сегодня в том, что он выполнил данную работу по заказу Ленинградского обкома партии. На самом деле Д. С. Лихачёв никогда не брал заказы, противоречащие его убеждениям.

Культурная политика на разных этапах советской власти заключалась в границах допустимого и в масштабах принимаемых мер в отношении выслужившихся и провинившихся лиц. Постоянно менявшиеся политические и идеологические принципы, критерии оценок упрощали методы руководства культурой и состояли в возможности выявлять допущенные ошибки и просчеты, критиковать заблуждающихся и оступившихся, разоблачать врагов. Деятели культуры были обязаны принимать участие в разоблачении ошибок товарищей, выступать с инициативной критикой.

Руководители партии и государства находили объекты для идеологической борьбы среди самых неординарных и талантливых. Попытки отстраниться от политики рассматривались властью как контрполитика. Существуют концепции, представляющие Д. Лихачёва не функционером «системы» и не ее оппонентом, а как бы «вне ее» [9, с. 9]. С этим нельзя согласиться. На практике выход из «системы» всегда означал переход на службу иной системе. «Казалось бы, после всех бедствий занятие древнерусской литературой – идеальное убежище, в котором он мог укрыться от всех треволнений мира. Однако не получилось», – писал Д. Гранин [9, с. 387]. Занимаясь древнерусской литературой, Д. Лихачёв постоянно чувствовал себя в опасности. Сотрудник отдела пушкиноведения Пушкинского Дома Л. Лотман вспоминала: «Постоянная готовность превратить спор или литературную полемику в политические обвинения и обилие “доброхотов”, готовых сфабриковать такое обвинение, угнетали» [9, с. 100].

Послевоенное время запомнилось Д. С. Лихачёву постоянными проработками. «Проработки 30–60-х годов входили в определенную систему уничтожения Добра, были в какой-то мере тенью показательных процессов конца 30-х годов и учитывали их “опыт”. Они были видом расправы с учеными, писателями, художниками, реставраторами, театральными работниками и прочей интеллигенцией» [39, с. 527]. Одной из задач публичных «проработок» было сломить непокорность, волю, стремление к собственному мнению. Дмитрий Сергеевич как высоко нравственная личность, сопереживая обвиненным товарищам, решался на выступления, противоречившие партийным установкам, по этой причине неоднократно сам был в роли «прорабатываемых». Очень хорошо раскрывает этот аспект ситуации С. С. Аверенцев. Он вспоминает, что неизменно встречал со стороны Д. Лихачёва постоянную готовность помочь ему в конфликтных ситуациях с официозной идеологией: «готовность эта была неутомимой, а в ряде ситуацией должна быть без преувеличения названа отважной. …и были случаи, когда я твердо знал, что единственным представителем академического мира, к которому мне можно обратиться, – это он, больше не к кому. А это наперед опровергает любые попытки тривиализировать его общественное поведение» [9, с. 177].

Событиям того времени ученый уделял большое место в воспоминаниях. Объектом проработок стал сам Дмитрий Сергеевич и подготовленное им совместно с Я. С. Лурье издание «Послание Ивана Грозного», критике подвергались и руководитель сектора древнерусской литературы В. П. Адрианова-Перетц, и сам сектор. Дмитрий Сергеевич стремился тщательно документировать «аргументы» своих противников. Одним из опаснейших методологических обвинений для ученого в советскую эпоху было обвинение в объективизме. На обсуждениях отмечалось, что во всей серии «Литературных памятников» присутствует такой академический объективизм, который «смыкается с космополитизмом». О Лихачёве говорилось, что он – «последователь кадета Шахматова и сам буржуазный либерал». Д. С. Лихачёв и В. П. Адрианова-Перетц обвинялись в том, что «пригрели разоблаченного космополита Лурье». «Литературные памятники» сравнивались с «передачами Би Би Си».

Даниил Гранин заметил, что судьбу Д. С. Лихачёва можно изобразить как цепь репрессий: «Одна несправедливость следует за другой. А кроме того, ужасы ленинградской блокады, эвакуации, семейные потери. Несчастья настигали его, но не они определяли его облик» [9, с. 382]. По мнению Д. Гранина, тяжкие испытания не лишили Д. С. Лихачёва благородства, напротив: «За многие годы нашего общения я не помню, чтобы он кого-то поносил, кому-то завидовал, льстил властям, искал компромиссов, даже во имя “интересов дела”» [9, с. 381].

Избрание Д. С. Лихачёва в 1970 году действительным членом Академии наук СССР упрочило его положение в Пушкинском Доме. Он становится одним из самых авторитетных в мире ученых. С этого времени у Д. С. Лихачёва появилась возможность содействовать развитию сектора древнерусской литературы, а позже направить свою деятельность на сохранение лучших памятников отечественной культуры.

Дмитрию Сергеевичу было не просто полюбить новый режим. Его внучка З. Ю. Курбатова вспоминала, что Д. С. Лихачёв называл революцию «несчастьем», рассказывал о разрушении ею прекрасного мира. Д. С. Лихачёва упрекали в том, что он остался жив. Но смысл жизни не обязательно заключается в борьбе с властью и в политической жизни. Есть ценности такие, как радость семьи, удовольствие от работы, наслаждение познанием. Здесь Дмитрия Сергеевича можно определить как созидателя.