Чтение онлайн

Она пользовалась его отсутствием. Наконец закончила оформлять бумаги на дом и участок – дела тут делались небыстро. Лида Нелидова пообещала, что в грядущие выходные приедут куряне-покупатели, и будто бы с ними уже все улажено. Катерина не понимала, как что-то можно уладить, не посмотрев даже дом. Хотя это для нее дом был особенным, всем остальным нужен только участок, а дома те, у кого водятся деньги, нынче предпочитали строить новые.

А она вдруг осознала, что мысль о сносе дома ей неприятна. Если до приезда ей хотелось уничтожить его, найти на его месте сожженный остов или проросшую дурнокленом крышу, то теперь она все чаще ловила себя на том, что осматривает его даже с гордостью, вспоминая деду Диму и его заскорузлые руки. Ей непременно захотелось увезти с собой бабушкину скрыню, хотя она и не имела понятия, как это провернуть. Для начала она открутила старые кованные ручки и сломанный замок. Фурнитура была грубая, раз десять перекрытая советской нитрокраской, и из-за толстого ее слоя ручки плохо двигались в пазах. Катерина решила при случае все-таки наведаться к Митиному знакомому, этому чудо-кузнецу, и заказать у него что-нибудь покрасивее. Как она успела оценить его работы (ковкой были украшены ворота нескольких новых домов в округе), со вкусом у парня явно полный порядок.

Ее больше не нервировали даже рабочие звонки. Делать в Пряслене ей было нечего, и работа подоспела как раз кстати. Утром общалась с сыном, а во второй половине дня писала статьи, вычитывала присланные материалы, накидывала список тем для будущих номеров.

Вот и сегодня, прогуливаясь по поселку с сыном, она не замечала ничего вокруг, яростно споря по телефону с главредом. Вопрос был принципиальный:

– Нет, Нина, я не согласна. Ты же не думаешь, что у нас читатели идиоты? Что это за новый взгляд такой на мир? Быдло, придурки, дремучие, «пипл хавает» и прочее?.. А я так говорю, потому что мы скатываемся с тобой сейчас в желтуху, понимаешь?.. Нет, я знаю, что это будут читать, я более чем уверена, что будут. Именно в этом и суть…. Подожди, послушай… Послушай меня… Если. Если мы, уважаемый журнал, будем опускаться до такого уровня… Нин, мы с тобой пресса, четвертая власть! Мы формируем взгляд на мир у других людей.

Трубка взвизгнула, и Катерина страдальчески поморщилась. Дождалась, когда во встречном потоке слов образовалась пауза:

– Нина! Ты помнишь «Маленького принца»?… Нет, не принца Гарри, а Экзюпери. Мы в ответе за тех… Ты чувствуешь вообще свою ответственность?.. А я так спрашиваю, потому что я чувствую, вот почему! Если человек слышит со всех сторон, что груша – это дерьмо, то в итоге груша станет дерьмом, вот почему. … Да, я вижу людей вокруг себя. Ты удивишься, я сейчас вообще в деревне. И я вижу их. Да никакое не быдло! Добрые люди, уставшие от чернухи и грязи по телеку и в газетах. Единственный их минус – мнение складывают из того, что видят и читают. А тут уже мы с тобой виноваты, и такие как мы! Так что советую и тебе приехать, посмотреть. Приглашаю!

Погруженная в дискуссию, Катерина не сразу заметила, что Митя куда-то запропастился. Только что он был рядом, прыгал в десятке шагов впереди, а теперь вдруг исчез.

– Митя! – позвала она, прижав телефон к груди, чтобы заглушить голос. – Ты где?

Никто не отозвался. Почувствовав неладное, она пообещала главреду перезвонить, и стала оглядываться. Она готова была вступить на уходящую вниз тропинку, от улицы за фабрику. Ей показалось, что мальчик убежал именно туда.

– Митя, а ну вернись!

И поскольку он снова не отозвался, Катерина сбежала по крутой дорожке, засыпанной битым стеклом и мусором, и оказалась на задах фабрики.

Джунгли тут разрослись и стали непролазными, хотя тропинка вилась сквозь них все так же уверенно. Видимо, пляж на Ханском остался прежним, раз через заросли до сих пор ходили люди. Катерина с тревогой вглядывалась в кусты, затянутые хмелем и вьюнком.

– Рррр! – выскочил откуда-то Митя. Она разыграла испуг, чтобы сделать ему приятное.

– Пойдем, пойдем что покажу! – потащил он ее за руку. Она уговаривала его вернуться. Тогда он вырвался вперед и снова исчез за изгибом тропинки. Катерина прибавила шагу, чтобы не потерять его, и тут же – не увидела, скорее, почувствовала, что оказалась рядом с фабричной стеной. Она не ожидала, что тропинка такая короткая, в юности ей казалось, что это очень далеко. Рядом приплясывал от нетерпения Митя, тыкая пальцем в кирпичную кладку, и вместо того, чтобы взглянуть, куда он указывает, она дернулась и отвела глаза быстрее, чем осознала это.

– Смотри! Мам, смотри!

– Нет, нет! – Катерина замахала руками, отворачиваясь и замечая повсюду окурки, смятые пачки сигарет, пивные банки. Тут явно любили собираться подростки, и с их легкой руки задворки фабрики превращались в помойку. – Митя, пойдем!

– Да смотри же, тут лошадка нарисована…

Катерина недоверчиво покосилась на мальчика, потом на фабричную стену. За последние годы она вся покрылась надписями, рисунками, среди которых и правда улыбалась абсолютно мультяшная лошадка. Катерина даже не осознала, что глаза ее с жуткой надеждой шарят по кирпичной кладке. Наконец, она нашла то самое место.

«Пряслень сосет, Падюковка рулит!» – гласила синяя надпись, из-под которой даже не просачивались белые буквы, некогда там сиявшие. Да и были ли они там вообще?

Катерина усмехнулась, мысленно возвращаясь к только что оборвавшемуся телефонному спору. Глядя на эту стену стихийного творчества, Нине было бы чем доказать правоту невысокого мнения о своем народе. Еще одна черта, нелюбовь окраин к центру – во всем, взять ли Москву и Россию, взять ли каждый район с его райцентром. Может, дело в извечной зависти, ставшей национальным признаком наряду с хлебосольством и раздолбайством? «Пусть лучше у меня корова сдохнет, чем у соседа будет две» – недаром же это придумал острый на язык русский народ.

Но были и другие надписи, более робкие. Сердечки, любовные уравнения, признания. Их Катерина постаралась не заметить.

А вечером она оказалась в гостях у Дубко. Сыновья Ольги вернулись обратно в Курск, и той стало так грустно после их отъезда, что она позвала Катерину и достала бутылку малиновой наливки:

– По рецепту Алены.

– Да, я помню, – улыбнулась Катерина, глядя, как алая жидкость вязко наполняет стопочку из мутного хрусталя. – Фамильный рецепт. Это на западе передают по наследству дома, картины, украшения. У нас все казенное, только алкоголь свой.

– Раньше, конечно, делали на самогонке, а я все-таки водку беру. Надо же государству помогать! – фыркнула Оля. – А то у меня все продукты: что выросло, то и съела.

Они болтали, как старые подруги, и временами Катерина замечала, что Ольга обращается к ней, как обращалась бы к Алене. Давно похороненная, Алена все равно присутствовала за столом, третьей. Катерина смотрела на энергичную, стройную Олю и представляла себе мать, такой, какой она была бы теперь. Наверное, тоже ничуть не изменившаяся. Трудно было даже допустить мысль, что Алена могла бы распустить себя, как Нелидова, например. Нет-нет, Алена Ветлигина ведь всегда была безупречной…

Когда наливки было выпито достаточно, разговор свернул на Катеринин развод с Петром. Типичные женские беседы. Сначала Катерина хорохорилась, но потом все-таки призналась:

– Ты думаешь, я не старалась? Как умела! Мы ведь даже не ссорились. Если меня раздражало, как он чистит картошку, роняя ошметки в раковину – я делала глубокий вдох и считала до десяти. И когда он ногами залезал в дырку пододеяльника. Я все время контролировала себя. Чтобы быть образцовой!

– А не надо было… – Ольга задумалась, подперев рукой голову. – Ты так похожа на Алену.

Катерина заулыбалась:

– Спасибо.

– Это не комплимент. Ты очень на нее похожа. Она всю жизнь так прожила, застегнутая на все пуговицы, держащая себя в узде. Не позволяя себе расслабиться и быть хоть в чем-то неидеальной. Быть человеком. И в итоге…

Ольга горестно махнула рукой, не договорив.

Катерина не поняла точно, что имела в виду Оля под этим «в итоге».

– Так странно. Я лет с тринадцати считаю себя взрослой, – призналась Катерина. – Но с тех пор не проходит ни месяца, чтобы я ни узнала еще какой-нибудь правды о жизни. Сколько лет надо прожить, чтобы все это понять? Почему мы учим математику, литературу… А самое главное не учим? С каждым годом ад внутри меня все больше, Оль, и огонь под жаровнями горит в нем все сильнее. И я не знаю, что с этим делать. Просто не знаю…