Купание в Красном Коне
Шрифт:
Что ж, что без носков? Типа, трудности? Загоревал, накатив пару рюмашек? Но вспомнилось. Память, клёвая тетка, нашептала: а помнишь, как студентом дворничал в Воротниковском? И тут отлегло. Потому что вспомнил. Я вспомнил, как большой хорошей компанией мы ночевали в дворницкой без стекол в 30-градусный мороз. Компания была неразлучной — я и мои внутренности и внешности. И я в этих отнюдь не курортных условиях обращался ко всем, кто меня слышал: к ушам, носу, плечам, животу, ногам и прочим достойным ребятам, с которыми нас швырнули в эту битву. Я нежно выговаривал им, яростно орал: молодцы, орлы, красавцы вы мои. И теснее прижимался к батарее, как ни странно, не отключенной от тепла в этом полуразвалившемся доме.
Да вы знаете этот дом. Нынче там Дом Чехова. На углу Садовой и бывшей Чеховской. И там частенько проходят различные литературные мероприятия. А тогда, в середине 80-х, я там ночевал, дворником, или дворничал, ночуя. Это когда меня еще первая жена выперла. Ну, об этом неинтересно…
Потому что сейчас я весь под впечатлением последнего расхода-разбега-раздрызга с женой-женщиной-бабой, черт бы их всех побрал вместе и порознь, привет феминисткам. В запале это я вещаю, понятно.
У старушки и книги были старые. Еще из прошлого века. А их тогда с умом делали. На казеиновой основе. Казеиновый клей варили из настоящих костей. Кот еще раз принюхался. Ну да, из настоящих костей. Костей кот не любил. Он много чего не любил. Кастрированный еще в детстве, он, по предписанию ветеринаров, почти не ел натуральной пищи. Даже рыбы не ел. Питался новомодными сухими кормами. Позволяя себе лишь один каприз — сырые сосиски. Но есть же и любители косточек, думал кот. Наверняка есть. Как есть и любители посидеть вот так вот с книжкой, держа ее на коленях и подремывая, как делает старушка. И пусть себе сидит…
В общем, С. превратилась в обычную стерву, да, не буду смягчать, стерву! У которой муж виноват, что наступает старость.
Целый месяц проработала в отделе смиреннейшая и тишайшая Оленька. Даже успела получить одну зарплату. Как водится, накрыла стол с первой получки. Купила много всякой нарезки. Мы ей: это же дорого, нарезку покупать. Купила бы батон колбасы, мы бы здесь и нарезали. Раза в два дешевле, правда! Нет, поджала губы Оленька, не дешевле. Вы так нарежете, так толсто, что все равно придется еще раз идти в магазин. А вскоре ее выперли. В одной из рецензий она Феофана Грека обозвала Михаилом. Так и в печать пошло. Ну, Оленьку и выперли. И она еще долго ходила по редакции с адвокатом, добиваясь отмены увольнения.
Очередным редакционным утром, то есть после ночи, проведенной в редакции, был разбужен Серегой Правдюком. Тот сразу все сообразил:
— Я вообще два года жил в машине, когда со своей развелся. Иногда, когда уж совсем тоскливо, возвращался, ночевал у бывшей супруги, но, быстро получив очередную порцию яда от нее, приходил к мысли, что в машине все-таки лучше. А когда у матери ночевал, тоже получал порцию — сиропного сочувствия. И вновь возвращался в машину. У меня корейская, «Дэу»…
Сложная штука — жизнь семейная. На Сахалине я тоже жил в редакции. Худо с жильем на Сахалине. И ко мне по выходным в редакцию приходила кореяночка. Изящно звучит, правда? У нее были двое детей. И муж. И чего-то такое с мужем, не знаю. И она спрашивала: если в попку, то оттуда ничего не… Не, — говорил я. И ей нравилось в попку. Вообще все нравилось и по-всякому. Я так и не понял: чего ее мужу-то не нравилось?! И еще: я никогда не видел ее целиком. Кесарили ее. Вот она и стеснялась. Так и приходилось воспринимать по частям. Маленькая трогательная корейская грудь, черная шелковая маечка, спущенная с плеч, надежно прикрывает живот, далее — ниже маечки…
С точки зрения сахалинского парома, все реки и моря мира впадают в Татарский пролив. С точки зрения парома, Татарский пролив разделяет две главные части света — Холмск и Ванино. По совокупности этих воззрений паром вправе считать себя и считает фигурой масштаба вселенского, по меньшей мере.
Вот тут-то и забавно понаблюдать за ним, когда он, набив трюм вагонами, сонно скашивает иллюминаторы в причальные воды, посматривая равнодушно на суетящихся чаек и ожидая отхода. Пассажиры и команда снуют по нему назойливыми насекомыми; так бы и почесал в затылке, да нечем.
Вот появляется буксир «Монерон».
«Наконец-то, — думает паром. — Ползет, делает одолжение. Откровенно говоря, я бы и без тебя управился. Но не все же одному вкалывать, должна же быть хоть какая-то справедливость».
У «Монерона» на этот счет имеются свои, не менее веские соображения. Примерно такого рода.
«Бездельник, обжора и щеголь, — думает тот. — Подумаешь, эка важность. Будто в кругосветное путешествие отправляется. А всего и дел-то — из порта в порт, как маятник… Нет, ты покрутись в порту, как я. Так взопреешь, что родного шкипера не узнаешь…»
И «Монерон», сердито пыхтя, нарочно разворачивается под самым носом у парома, чуть задевая его кранцами — автомобильными покрышками, которыми заботливо прикрыты его борта. Паром, делая вид, что не замечает этого недомерка, терпеливо ждет, когда примут буксировочный трос, пока зазвучат команды.
Но вот, наконец, нос парома медленно начинает отходить от причальной стенки, а клинообразная полоса воды усилиями «Монерона» становится все шире. Медленно разворачиваются вправо остающийся берег и город на нем, облепивший сопки домами, салютующими парому знаменным размахиванием сохнущего на балконах белья.
«Монерон» тащит и тащит свой груз к воротам порта, и кажется, вот-вот забудется, да так и пойдет впереди парома до самого Ванина. Но вовремя что-то вспоминает, какие-то свои дела неотложные, смущенно вздыхает, отдает трос и отваливает в сторону.
Паром дальше идет уже своим ходом, оставляя за кормой брекватер, створ портовых ворот, «Монерон» и тихую портовую акваторию. Нехотя и вскользь бросает он «Монерону» облачко дыма из трубы, как снисходительное «Пока…», и, набирая ход, идет в открытые воды.
На ходу он действительно ладен, этакий напористый утюжок. Без особых усилий разгоняет он небольшие пока сентябрьские волны, шутя нахлобучивая им на макушки пенные шапки.
Денек славный, солнечный. Море самого веселого своего, бирюзового цвета. И лишь там, где падает и бежит тень от бортов и надстроек парома, воды фиолетовы и кажутся глубин и холодов необыкновенных…
Сильный дождь над Москвой, гроза. Девки под окном работают. Машины подъезжают, девки высыпают из газелей, выстраиваются в шеренгу, раскрыв зонты. Зонты разноцветные, веселые, как сами девки. А по ценам так: в Москве зарабатывают, в провинции на том же самом — выживают.
Москва 1986 года ничего не предлагала выпускнику Литинститута. Сахалин же… О, Сахалин манил примером Чехова и подъемными. Нешуточной по тем временам суммой в 250 рублей.
Однако капитал оказался ничтожным в сравнении с огромностью страны нашей, простукиваемой поездными колесами. Деньги оказались на исходе уже в Иркутске. Благо и попутчик до этого славного города оказался достойный — поэт Толя Богатых. Антиалкогольное законодательство и ночные посиделки на Байкале окончательно подорвали незыблемое, казалось бы, финансовое могущество. Дальнейший путь — Хабаровск, Комсомольск-на-Амуре, Ванино — запомнился изжогой, величием Амура и тягостными раздумьями о хлебе насущном.