Чтение онлайн

А потом он посмотрел туда, где серел за деревьями алтыновский склеп — и совсем уж упал духом. Мертвяки осаждали каменное строение, дверь которого открывалась внутрь. И ясно было: давления множества тел, пускай даже — и мертвых, она долго не выдержит.

— Неужто уже поздно?.. — прошептал Иванушка в отчаянии.

Но теперь-то уж он обязан был проникнуть за ограду — даже если у него почти не оставалось надежды (выжить) найти отца живым.

Он подобрал с земли шест с белой тряпицей на конце, сделал еще полшага к калитке, которую подпирали ожившие мертвецы, и толкнул её. Мгновение или два она не поддавалась: твари по другую сторону стопорили ее. Но Иванушка посильнее налег на свой шестик, и — чугунная дверка с натугой приоткрылась.

3

Кузьма Петрович Алтынов тяжело и неловко упал навзничь — прямо на дубовые обломки гробовой крышки. Один его глаз — освобожденный от нитки — вперился в потолок. А другим глазом — зашитым — он словно бы подмигивал своему сыну, который так и застыл на месте с ножиком в правой руке. Живой купец лишь молча наблюдал за тем, как купец мертвый закрутился на спине, заюлил, как упавший наземь майский жук, после чего перевернулся на бок. И уже из этой позиции поднялся на ноги.

Кузьма Алтынов когда-то был видным мужчиной. Даже, пожалуй, красивым. Оттого-то женщины когда-то и влюблялись в него, богатого вдовца, без памяти. Но нынче, спустя почти пятнадцать лет после своей смерти, выглядел он из рук вон дурно — чего Митрофан Кузьмич изначально не заметил.

При жизни Кузьма Петрович был высок ростом. Даже, пожалуй что, долговяз. Но теперь его длинную сухопарую фигуру словно бы переломило в поясе: в фамильном склепе он стоял скрюченным, как буква Г. Это было и не удивительно: купец погиб, вывалившись из окна, располагавшегося в четвертом этаже его собственного доходного дома на Миллионной улице. И, помимо прочего, при падении сломал себе спину.

Однако это было еще не всё. Похоронили Кузьму Петровича когда-то в черном суконном костюме из английской шерсти. Но, как видно, длительного пребывания в сырости дорогая иностранная ткань не выдержала: дала такую усадку, что почивший купец выглядел в этом костюмчике мальчишкой-переростком, которого скудная средствами мать облпчила в платье, ставшее ему тесным еще года два назад. Крахмальная манишка жалким лепестком серого цвета высовывалась из-под лацканов его пиджака. А сама сорочка превратилась в подобие застиранной скатерти из третьеразрядного трактира.

Но, уж конечно, не из-за этого вид покойного отца произвел на Митрофана Кузьмича столь сильное и тягостное впечатление. Главное было — лицо Кузьмы Алтынова, которое тот вскинул вверх, так что и в своем согбенном положении умудрялся смотреть точнехонько в глаза своего сына.

Да, в том-то главный ужас и состоял: единственный открытый глаз Кузьмы Петровича был ярким, темно-карим, как и прежде, и — совершенно живым. Он даже блеска не утратил: сиял так, словно состоял он из темного янтаря, вправленного в перламутр.

«Да вправду ли он умер тогда? — посетила Митрофана Кузьмича нелепейшая мысль. — Может, мы его живым похоронили? И он оставался живым все эти годы?»

Митрофану Кузьмичу тут же вспомнились все те сплетни, что ходили когда-то о его отце. О том, что тот якобы был — колдун, продавший душу нечистому во имя успеха на коммерческом поприще. Что он привораживал женщин каким-то особым зельем. Что у него в подполе дома стоял сундук с человеческими черепами, и что Кузьма Алтынов будто бы в при любых осложнениях в делах спускался вниз, доставал одну из мертвых голов и вопрошал её: как ему поступить и что предпринять? И, главное, стародавние черепа ему будто бы отвечали!

«Уж не он ли натравил всех здешних покойников на меня?» — мелькнуло в голове у Митрофана Кузьмича.

Вот только — никаких черепов он в подвале унаследованного от отца дома не находил. И когда-то он самолично приглашал лучших умельцев бальзамировать своего отца! Недаром же и лицо Кузьмы Петровича, и его руки, вылезшие из укоротившихся рукавов, сохранили почти что свой прижизненный вид. Однако — именно почтичто. Спутать их с частями тела живого человека уж никак было невозможно. И кожа на них потемнела, и маслянистый её блеск был как у красного дерева.

Но вот глаз... Из-за этого глаза Митрофан Кузьмич и допустил оплошность: подпустил покойного отца слишком близко к себе. Так что даже и не удивился, когда тот ухватил его за правое предплечье. Купцу первой гильдии почудилось, что на его руке сомкнулся ледяной капкан. Не слишком плотно, впрочем, сомкнулся — только для того, чтобы удерживать, не чтобы дробить конечность.

Митрофан Кузьмич закричал — от ужаса, не от боли. И левой рукой отпихнул от себя согбенного отца. Тот не упал от толчка в плечо: Г-образная фигура помогла ему устоять на ногах. Он лишь врезался поясницей в стену склепа — и тут же снова шагнул к Митрофану Кузьмичу. И выражение его блестящего, живого глаз при этом сделалось словно бы просительным.

Митрофан Кузьмич вскинул карманный нож — острием вниз. И, сам себе ужасаясь, ткнул им в своего отца — в верхнюю часть его согнутой спины, с левой стороны.

Взрезанные пиджак и сорочка мгновенно разошлись. И то, что предстало взору Митрофана Кузьмича, потрясло его настолько, что он даже не заметил, как выронил карманный нож — свое единственное оружие.

После гибели Кузьмы Алтынова по всему Живогорску мгновенно расползлись слухи: купец-миллионщик будто бы не случайно выпал из окошка. Он якобы совершил не прощаемый грех: наложил на себя руки. И Митрофану Кузьмичу пришлось пустить в ход все свои связи, а заодно потратить не меньше тысячи рублей серебром на взятки, чтобы судебное следствие дало заключение: произошедшее стало результатом несчастного случая. И вот теперь на обнажившейся спине своего отца, прямо под левой лопаткой, он увидел явственное опровержение этого.

Рана была небольшой — как если бы её нанесли тонким стилетом. И кто-то в свое время приложил немало усилий, чтобы её замаскировать: её закрашивало какое-то желтоватое, в цвет человеческой кожи, вещество. Но — не заметить эту рану было так же невозможно, как и не заметить выражение удовлетворения, которое возникло на запрокинутом лице Кузьмы Петровича. Убиенный купец понял, что его сын увидел свидетельство совершившегося много лет назад преступления.

И ровно в тот момент, когда это выражение возникло, дверь склепа — которую Митрофан Алтынов прежде почитал прочной, как у его несгораемого шкафа — вдруг со скрежетом подалась внутрь. Митрофан Кузьмич как раз успел обернуться, чтобы увидеть: между дверью и косяком образовался просвет, который посередине еще удерживал оставшийся висеть на двух шурупах засов. И в этот просвет снизу уже подлезало щуплое низкорослое существо в каких-то заскорузлых отрепьях, по всем вероятиям — ребенок, мальчик, при жизни бывший лет восьми, не старше.

4

Иванушка сумел открыть калитку не сразу: мертвецы давили на неё хоть и бессмысленно и нетвердо, зато все скопом. При этом ворот они по-прежнему словно бы и не замечали — даже в своем теперешнем состоянии Иванушка эту особенность отметил и не преминул ей удивиться. Но — это была мимолетная мысль, не главная. По-настоящему купеческий сын мог думать только о скалящихся (псах) ходячих мертвецах, которые отступали от калитки как бы с усилием — словно почти не умели шагать спиной вперед. Купеческий сын с десяток раз тыкал в мертвяков махалкой сквозь чугунные прутья ограды, отгоняя их. И только после этого сумел протиснуться внутрь.