Чтение онлайн

— Она мила, оченя мила! — сказалъ кто то другой.

— Мила, а барину поклониться не уметъ, — сказалъ Скосыревъ. — Или не знаешь меня?

— Не знаетъ, батюшка сударь, не знаетъ, — поспшно отвтилъ Шушеринъ.

— Молчать! Не тебя спрашиваютъ! Какъ тебя зовутъ, милая?

— Надеждой, — едва слышно отвтила Маша.

— Чтожь, очень ты влюблена въ своего купца этого?

Маша молчала.

— Да говори же, глупая! — тихонько толкнулъ ее Шушеринъ. — Очень, скажи, желаю, сударь, замужъ за него идти и прошу милости вашей… Въ ноги, дурочка, господину, въ ножки поклонись!

— Молчи, Шушеринъ! Вотъ ходатай то, господа, сватъ. Хорошо ты, должно быть сцапнулъ съ купца этого, а?

— Помилуйте, сударь, смю ли я? Ншто я не сытъ, не доволенъ вашими милостями?

— Такъ ничего не получишь?

— Ни, ни, ни синь пороха!

— Ну, тмъ лучше, потому что я двку эту не продамъ.

Шушеринъ широко раскрылъ глаза и онмлъ. Маша дрогнула всмъ тломъ.

— Я тебя на волю не выпущу, Надежда, — продолжалъ Скосыревъ. — Если ты очень ужь влюблена въ своего купца, такъ это ничего, это пройдетъ, какъ вотъ зубная боль проходитъ. Вини вотъ его, Шушерина: онъ солгалъ мн, что ничего за это не взялъ, а я лжи отъ своихъ слугъ не люблю, не выношу. Ступай, я найду теб дло, а женихъ не уйдетъ. Уведи ее, Шушеринъ, и сдай Аксинь клюшниц.

Шушеринъ топтался на мст, совершенно растерявшись. Маша облокотилась о притолку. Какъ ни была она испугана, сконфужена, но она хорошо поняла весь ужасъ своего положенія и чуть-чуть не падала, блдная, какъ полотно.

— Ступай! — крикнулъ Скосыревъ Шушерину. — Говорено было много разъ, чтобы не лгать, ослушался, — ну, и пняй на себя. Убирайся!

Шушеринъ поклонился барину и вышелъ, дернувъ слегка Машу за рукавъ. Она пошатнулась, вскрикнула и безъ чувствъ повалилась на полъ. Лакеи вынесли ее.

— Словно барышня, въ обморокъ падаетъ! — замтилъ крашеный баринъ.

— У барыни жила, избалована, любимою камеристкой была, — объяснилъ Скосыревъ и подошелъ къ Черемисову, который хлопоталъ насчетъ настоящей гусарской жженки.

— Какой то тамъ купецъ Латухинъ, влюбленъ и получитъ свой «предметъ», а я, Павелъ Скосыревъ, страдаю тутъ, видть даже моей Кати не имю возможности, несправедливо! — сказалъ онъ, смясь.

— Резонъ. А все же ты отпусти ее: жаль двочку, — отвтилъ Черемисовъ.

— Конечно, отпущу, только вотъ Шушерина проманежу. Какъ Катерина Николаевна будетъ моею, такъ и Надьку на волю. Даромъ отпущу, на приданое подарю ей тысячу двсти рублей, которыя даетъ за нее купецъ. Эхъ, Черемисовъ, если-бъ намъ удалось наше дло, если-бъ удалось!

— Сказалъ теб, что увезу и увезу и думать теб объ этомъ нечего! — весело отвтилъ Черемисовъ.

Когда жженка была готова и вс гости услись вокругъ пылающей чаши, ароматъ которой наполнилъ вс комнаты, Павелъ Борисовичъ приказалъ позвать хоръ своихъ крпостныхъ пвицъ и пвцовъ. Мы имемъ понятіе о какомъ нибудь яровскомъ или стрльнинскомъ хор, который состоитъ изъ двухъ дюжинъ важничающихъ «барышень», играющихъ роль неприступныхъ и «весьма образованныхъ» двицъ, благосклонныхъ лишь къ нкоторымъ избраннымъ, гордыхъ и расфуфыренныхъ, поющихъ модные романсы подъ акомпаниментъ піанино, манерничающихъ, важныхъ, а въ то время хоръ, подобный хору Скосырева, состоялъ изъ десятка хорошенькихъ веселыхъ двушекъ, поющихъ разгульныя веселыя псни подъ звукп гитары, бубна, подъ лихое треньканье балалайки и знающихъ, что не придись он по душ барину, не угоди ему или его гостямъ, такъ сейчасъ же послдуетъ возмездіе въ вид боле или мене серъезной «припарки», на которую въ то время были щедры ршительно вс, отъ важнаго барина и до богатаго купца по отношенію къ своимъ дтямъ, и отъ главы семейства до любаго воспитательнаго учрежденія. Разгула, дикой удали, воселья въ тогдашнемъ хор было несравненно больше, а на упомянутыя «припарки» вниманія не обращалось, къ нимъ въ то время привыкли и говорили: «баринъ обидитъ, баринъ и помилуетъ». Хоръ барина жилъ сыто, весело, имлъ деньги, а пвицы его обыкновенно выдавались за «хорошихъ людей», снабженныя приличнымъ приданымъ, часто награжденныя землей съ лсомъ и угодьями, скотиной. Теперь какой-нибудь пвецъ изъ жидковъ корчитъ изъ себя барина и, потшая въ загородномъ кабачк подгулявшаго купчика, важничаетъ, ломается, ходитъ накрахмаленный и раздутый, противный и скучный, а тогда такой пвецъ ходилъ волчкомъ, взвивался голосомъ подъ небеса, отдавалъ все, что имлъ, и ужь если веселилъ, такъ веселилъ, памятуя, что за удовольствіе онъ получитъ и золотыхъ въ шапку, и напьется «барскимъ пойломъ», и во всю жизнь сытъ будетъ.

Однимъ словомъ, веселье тогда было полное, широкое, и мы, слушатели ныншнихъ хоровъ, можемъ имть о хор того времени самое смутное представленіе. Древніе старики и старухи помнятъ, разсказываютъ. Остались, конечно, и записки того времени, памятники. Съ разсказовъ такихъ стариковъ и старухъ да по запискамъ того времени и пишемъ мы свою повсть.

У Павла Борисовича хоръ состоялъ изъ двнадцати очень хорошенькихъ и большею частію молоденькихъ крпостныхъ двушекъ и семи пвцовъ, изъ которыхъ шесть были тоже крпостными, а седьмой, ужасающій басъ, былъ нанятъ и получалъ двадцать рублей въ мсяцъ жалованья, «мсячину», то есть паекъ, отпускаемый разъ въ мсяцъ, и платье, не считая подарковъ отъ барина и его гостей. Зуботычины, «звонкое прикосновеніе арапника» и затрещины — въ счетъ не шли. Въ числ хора была одна старуха, когда-то знаменитая пвица и плясунья; она состояла чмъ-то врод хормейстерши, надзирала за двушками пвицами, блюла чистоту ихъ нравовъ и имла довольно широкія полномочія, до права «вспрыснуть» включительно. Старуху эту звали Матреной Карповной; она носила шелковыя платья и имла право садиться передъ бариномъ, конечно, во время пнія только. Два взрослые сына Матрены Карповны были на вол и служили въ Петербург, а дочь была замужемъ за чиновникомъ межевой канцеляріи.

Хоръ вошелъ и занялъ мсто въ углу большой съ хорами и колоннами залы. Одты пвицы были въ разноцвтные шелковые и бархатные сарафаны, въ кисейныя рубашки съ прошвами, а мужчины — въ синіе чекмени и казацкіе шаровары съ красными лампасами. Матрена Карповна подошла къ барской ручк, поклонилась гостямъ и вернулась къ хору.

— Мою любимую, — «Красотку!» — громко приказалъ Скосыревъ, выходя въ залу со стаканомъ пунша. Гости слдовали за нимъ, звеня стаканами, шпорами и громко переговариваясь.

— Вниманіе, господа: сейчасъ чудную псню пропоютъ мои двки, — проговорилъ Скосыревъ.

Впереди хора помстился гитаристъ Тишка, взялъ аккордъ, топнулъ ногой, и Матрена нсколько хриплымъ, но все еще сильнымъ контральто запла только что вошедшую тогда въ моду псню.

Хоръ подхватилъ, и заунывная мелодичная псня полилась по комнатамъ.

Псня эта понравилась гостямъ. Богатый, очень толстый, грузный помщикъ Злотницкій подошелъ къ Матрен, поцловалъ ее и обернулся къ Скосыреву.

— Павелъ Борисовичъ, можно подарокъ сдлать твоей Матрен?

— Сдлай одолженіе, это твое дло.

Злотницкій досталъ изъ бумажника «бленькую» и подалъ Матрен, а пачку мелкихъ депозитокъ бросилъ въ группу пвицъ и пвцовъ.

— Веселую, живо! — крикнулъ Скосыревъ. — Наташка, впередъ плясать!

Хорошенькая статная блондинка вышла впередъ, подбоченилась, дождалась псни и плавно, сперва лебедью, прошла вокругъ, потомъ изогнула станъ, притопнула ножкой въ красномъ сафьянномъ башмак и понеслась подъ звуки лихой псни, махая платочкомъ, свивая и развивая станъ, легко скользя по паркету. Толстый Золотницкій не вытерплъ, притопнулъ, выбжалъ на встрчу Наташ и пошелъ передъ нею, помахивая и присдая.

Запыхавшаяся, красная, какъ алое сукно, остановилась Наташа и, улыбаясь, влажными глазами смотрла на барина, ожидая отъ него ласковаго слова, одобренія. Гости апплодировали ей и шумно выражали восторгъ.

— Плохо, — недовольнымъ тономъ проговорилъ Павелъ Борисовичъ. — Вотъ Матрешка лтъ пятнадцать тому назадъ плясала, такъ плясала, это вотъ пляска была! Помнишь, Матрешка?

— Что было, то прошло, батюшка баринъ, и быльемъ поросло, — со вздохомъ отвтила Матрена. — Ныншнимъ такъ не плясать, тяжелы стали, больше о мамон своемъ думаютъ, чмъ о барскомъ удовольствіи. Мы, бывало, батюшка баринъ, ночи не спали, учимшись, чтобы господамъ угодить, а что побоевъ, науки принимали, такъ и не выговоришь, а нон не то.

— Учи и ты такъ, какъ тебя учивали.

— Ахъ, батюшка баринъ, какъ я ее учить буду, ежели она сичаеъ мн слово за слово! «Я, говоритъ, при барин; ты, говоритъ, меня не смешь пальцемъ тронуть».

Скосыревъ погрозилъ Наташ пальцемъ.

— Смотри у меня, быстроглазая! Выучить ее къ масляниц во что бы то ни стало, а пока пройдись ты, Матрешка, вспомни старину, покажи, какъ плясывали.

— Охъ, не могу, батюшка баринъ, господъ только насмшу, — отвтила Матрена, однако встала, оправилась, махнула хору рукой и подъ звуки псни «Во лузяхъ» плавно пошла по комнат. Гости одобрили старуху дружными апплодисментами, а Злотницкій расцловалъ ее и отдалъ ей все содержимое бумажника. Попойка приняла грандіозные размры. Мужчинамъ хора поднесли водки, а двушкамъ наливокъ, вина, сластей. Гуляла въ это время и дворня; попойка переходила изъ господскихъ аппартаментовъ въ лакейскую и двичью, оттуда въ застольную, въ людскія, въ конюшню. На разсвт уже стали разъзжаться гости и когда вс разъхались, къ Павлу Борисовичу подошелъ Порфирій съ очень значительнымъ видомъ.