Чтение онлайн

Онъ указалъ хожалымъ на бабенку.

— Взять ее въ часть!

Бабенка взвизгнула и бросилась-было въ сторону, но хожалые схватили ее и мигомъ скрутили руки назадъ.

— Батюшка, кормилецъ, солнце красное, не погуби! — завизжала бабенка на весь дворъ. — Ой, не губи, кормилецъ, отпусти душеньку на покаяніе!

— Вотъ я теб покажу «душеньку»! — проговорилъ приставъ. — Какъ начнутъ тебя строчить съ двухъ сторонъ, такъ скажешь мн все, скажешь, куда хозяева бглую спрятали! Ребята, ведите ее въ часть и приготовьте тамъ все, а я сейчасъ буду.

Бабенка рванулась отъ хожалыхъ и упала приставу въ ноги.

— Охъ, помилуй, кормилецъ, не погуби! Все теб разскажу, во всемъ покаюсь! Недавно я у нихъ, семой день только живу, и слышала я отъ ребятъ, что скрывается-де у хозяевъ какая то двица и будутъ-де ту двицу нон искать, а посл того и повезли ту двицу куда то со двора дюжо спшно, въ Роговскую, слышь, куда то, работникъ Акимъ возилъ ее… Ничевошиньки больше я не знаю, кормилецъ, и не губи ты меня, не вынимай душеньки моей изъ тла гршнаго!..

Лицо пристава просвтлло.

— Ага, напалъ на слдъ! — весело проговорилъ онъ и окинулъ взглядомъ народъ. Поблднвшаго Акима не трудно было узнать среди прочихъ молодцовъ.

— Ты Акимъ? — грозно спросилъ у него приставъ.

— Такъ точно.

— Закладай лошадь сію минуту и вези меня въ Рогожскую, въ тотъ домъ, въ который ты двку возилъ.

— Я, ваше благородіе…

— Ну?

— Я ничего не знаю, не вдаю…

Не докончивъ начатой фразы, качнулся Акимъ всмъ корпусомъ отъ могучей руки Лихотина въ лосиной перчатк съ раструбомъ.

— Лошадь закладай, шельма, а то я теб вс зубы повышибу, шкуру съ затылка до пятъ сдеру!

Акимъ потупился, утеръ окрававленный носъ и пошелъ къ конюшн. Блдный, какъ полотно, стоялъ Иванъ Анемподистовичъ и курчавая голова его клонилась на грудь все боле и боле.

— Что, братъ, попался? — обратился къ нему Лихотинъ, приказавъ хожалымъ отпустить бабенку. — Теперь ау, не вывернешься, строго взыщется за укрывательство бглой, того гляди, что всмъ достояніемъ поплатишься.

— Ваше высокоблагородіе, не погубите, будьте отцомъ роднымъ, заставьте вчно Бога молить! — дрогнувшимъ голосомъ проговорилъ Латухинъ.

— Поздно, братъ, теперь!

Приставъ отвелъ Латухина въ сторону.

— Что-жь, любовишка, что ли, у васъ съ двицей то? Сердце тронуло, знать?

— Пуще жизни своей люблю я ее, ваше высокоблагородіе! Хотлъ жениться, тысячу двсти рублей господину помщику предлагалъ, да вышелъ капризъ, и все дло разладилось. Помогите, ваше высокоблагородіе, а я вашъ слуга по гробъ жизни моей!

— Говорю — поздно! Помщикъ то вонъ, пИшутъ мн, у господина генералъ-губернатора свой человкъ, знатный баринъ, богачъ. Вотъ вы всегда такъ, аршинники: напроказятъ, насамовольничаютъ, а потомъ ужь и къ Аристарху Венедиктовичу: спаси, батюшка, помоги! Что бы теб сперва ко мн обратиться? Лихотинъ взялъ бы съ тебя, хорошо взялъ бы, ну, да и дло сдлалъ бы, а теперь что-жь я могу? Теперь твою невсту вспрыснутъ какъ слдуетъ, косу ей обстригутъ и въ деревню, свиней пасти.

Латухинъ такъ стиснулъ руки, что он у него хрустнули.

— Ваше высокоблагородіе, отъ васъ въ зависимости, чтобы Маш… то-есть Надю позадержать маленько, — заговорилъ онъ. — Ежели возможно, такъ опять въ домъ нашъ ее препроводите, а ежели нельзя, такъ въ часть, но только безъ срама, безъ обиды. Вы призадержите ее, а я тмъ временемъ къ барину пойду, ему буду челомъ бить, авось, онъ и сжалится надо мной…

— Это можно, — отвтилъ Лихотинъ. — Въ домъ къ теб я отпустить не могу, а продержу ее у себя на квартир и три дня, и боле, а ты хлопочи. За квартиру да хлбъ заплатишь моей барын, а ужь обиды твоя зазноба не встртитъ. Вдь я могу ее связать, да въ такомъ вид по городу сперва въ часть, а потомъ къ помщику и направить. Могу я и «припарку» ей сдлать, яко бы за ослушаніе, за сопротивленіе…

— Нтъ, ужь вы, ваше высокоблагородіе, тихохонько и легохонько все, а я вашъ слуга.

— Изволь. Ты вотъ что: ты създи за ней самъ и привези сюда, а меня твоя родительница пока водкой угоститъ, яишницу мн сдлаетъ. Только не вздумай куда нибудь спровадить двицу. Одну только бду себ надлаешь.

— Помилуйте, ваше высокоблагородіе, разв я не понимаю?.. Пожалуйте въ домъ, а я мигомъ слетаю.

Приставъ отпустилъ свою команду, оставивъ только одного подчаска встовымъ, и пошелъ въ домъ. Около воротъ Латухинскаго дома собрались сосди и съ любопытствомъ заглядывали въ заборныя щели и въ калитку, прознавъ, что у сосда обыскъ.

— Вамъ чего надо? — крикнулъ на нихъ Лихотинъ. — Вотъ я васъ, подзаборниковъ! Прочь пошли сію минуту!

Мигомъ разсыпались вс въ разныя стороны и улица опустла. Сосди только отчасти знали, что у Ивана Анемподистовича происходитъ нчто таинственное, что онъ задумалъ жениться на крпостной двушк и что двушка эта скрывается у него; подробностей они не знали, но и зная, не выдали бы «добродушнаго» Ивана Анемподистовича, котораго вс очень любили, какъ любили и покойнаго отца его и мать. «Непріятность», въ вид посщенія полиціи, очень огорчала теперь сосдей Ивана Анемподистовича и не простое любопытство только привело ихъ теперъ къ его дому.

Лихотинъ прошелъ, между тмъ, въ горницы, гд ему готовили обильное и вкусное угощеніе, а Иванъ Анемподистовичъ похалъ къ той родственниц въ Рогожской, которая пріютила Машу. Одно уже появленіе встревожаннаго Ивана Анемподистовича заставило «екнутъ» сердечко двушки, и она догадалась, что произошло нчто страшное. Блдная, но спокойная, выслушала она разсказъ родственника и съ безмолвною мольбой взглянула на святыя иконы въ переднемъ углу.

Докончивъ свой разсказъ, Иванъ Анемподистовичъ повалился въ ноги двушки.

— Маша, голубушка, спаси ты насъ, не дай намъ погибнуть съ Надюшей!

Маша бросилась поднимать его.

— Что вы, братецъ, что вы, Богъ съ вами! Встаньте, братецъ!

— Не встану, Маша! Великую службу ты должна сослужить мн и нтъ платы за ту службу твою! Не выдавай насъ, иди къ барину… Маша, я слдомъ за тобой же пойду къ нему, вымолю у него вольную, выплачу слезами горькими, а теб за твою услугу рабъ или слуга по гробъ моей жизни! Хорошаго жениха найду теб, приданое дамъ, какъ родной сестр своей, будущимъ дткамъ твоимъ вторымъ отцомъ буду!

Маша тяжело дышала, держась за грудь.

— Спасибо, братецъ, — проговорила она. — Встаньте. Пойду я къ барину, все перенесу… Не за посулы ваши я длаю это, а для Бога. Хорошо, братецъ, пострадать за ближняго, нтъ, сказываютъ, подвига большаго, ну, вотъ и попробую я, пойду, только далъ бы Богъ силы перенести муки, срамъ, а васъ не выдамъ… Везите меня, братецъ!

— Маша! — крикнулъ Латухинъ и упалъ головою къ ногамъ двушки, край одежды ея поцловалъ.

Онъ зналъ, что смиренная, богомольная, кроткая Маша оченъ любитъ его, зналъ, что она всегда готова на жертву, на самопожертвованіе, но онъ не думалъ, что она согласится и второй разъ идти къ Скосыреву, рисковать такъ страшно, чуть не жизнью, а, между тмъ, кроткая, нжная сиротка эта, слабая на видъ, пухленькая двушка готова была на какую угодно жертву и пошла бы за доброе дло на муки, на смерть «Бога для». Это «Бога для» сильно и крпко держится въ душ простого русскаго человка, а особенно — въ душ русской женщины. Нть тхъ страданій и мукъ, которыхъ побоялась бы слабая, нжная женщина, если дло идетъ о жертв для Бога или для любимаго человка. Въ суровое время, которое я описываю, жертвъ требовалось, конечно, гораздо больше и въ то время особенно сильно, особенно часто проявлялись примры полнаго, глубочайшаго самоотверженія. О нихъ никто и не зналъ, он безслдно пропадали, повидимому, но он служили для порабощеннаго народа яркими свточами и красили жизнь, поддерживали надежду, укрпляли вру въ Провидніе…