Чтение онлайн

— Да я то его не люблю, я то не желаю его любви!

Глафира опять помолчала, подошла къ столу и тронула блую, какъ снгъ, тонкую камчатскую скатерть, съ вышитымъ на углу вензелемъ и гербомъ Скосырева.

— Богатство то какое во всемъ, Господи! — проговорила она. — Блье-ли, посуда-ли, — серебро-ли — на отличку все! Перинка, на которой вы почивали, изъ лебяжьяго пуха вся, одяло заграничнаго бархата, а въ дом, въ дом что, такъ уму помраченіе! Пока вы почивали, мн Матренушка все показывала. Ума помраченіе!.. Показываетъ, да и говоритъ: и все то, — говоритъ, — это твоей барыни будетъ, ежели она полюбитъ нашего барина. Увезетъ, говоритъ, онъ ее въ заграницу и заживутъ они тамъ, какъ принцы...

— Эта Матрена — клюшница, что ли? — спросила Катерина Андреевна.

— Никакъ нтъ-съ. Клюшница у нихъ Аксинья, она теперича въ Москв при барин, а Матренушка эта пвица была при покойномъ еще барин и теперича управительницей хора. Хоръ есть у барина то, изъ крпостныхъ двушекъ весь и все, говорятъ, красавицы на подборъ.

Катерина Андреевна наморщила бровки.

— Гаремъ тутъ у него, врод какъ у султана турецкаго, — замтила она.

— Отъ скуки, матушка. Баринъ одинокій, подружки-барыни нтъ, ну, и забавляются отъ скуки. Матреша то сказывала мн, что пять годковъ тому назадъ баринъ увезъ у какого то полковника жену и разводъ ей выхлопоталъ, жениться хотлъ, такъ въ т, говоритъ, поры никакихъ хоровъ не было, всхъ, говорятъ, пвицъ замужъ поотдавалъ, да умерла эта барыня то, съ лошади упала, катамшись, и умерла, ну, опять все по старому и пошло. Ахъ, матушка вы, наша, красавица вы писаная, слдуетъ вамъ...

— Что?

— Слдуетъ вамъ приласкать здшняго барина...

Катерина Андреевна топнула ножкой и выгнала свою наперсницу.

Наступилъ вечеръ. У окна своей „новой“ комнаты сидла Катерина Андреевна и смотрла на дворъ усадьбы. Направо ярко догоралъ день, и лучи зимняго заката окрашивали въ розовый цвтъ и снжныя равнины, и далекій лсъ, и блую церковь усадьбы, и вс постройки. Налво тянулся громадный садъ съ вковыми липами и тополями, тоже розовыми теперь отъ лучей заката. Прямо шла длинная аллея изъ березъ, соединяющая усадьбу съ большою дорогой. Весь обширный дворъ былъ застроенъ различными службами подъ желзными крышами, окрашенными въ красный цвтъ. Вдали виднлись длинныя зданія конюшенъ и каретныхъ сараевъ, оранжереи, домашній театръ, еще какія то постройки съ колоннами, съ бюстами и статуями въ нишахъ, съ гербами на фронтонахъ. Все кругомъ кипло жизнью, хотя главы, владыки этого богатаго, роскошнаго имнія и не было дома. Его не было дома, но его очевидно, ждали. Съ полчаса тому назадъ прискакалъ верховой, вроятно посланный передовымъ встникомъ съ ближайшей отъ имнія станціи. Не успли еще отвести усталаго, взмыленнаго коня въ конюшню, какъ началась суматоха по всему двору. Мужики мели дорожки и посыпали ихъ пескомъ, разгребали снгъ съ аллеи, изъ одного флигеля до другаго то и дло бгали лакеи, горничныя, казачки; какой то толстякъ въ ватномъ сюртук гороховаго цвта, — очевидно, управляющій, — суетливо шнырялъ по двору, опираясь на палку и пуская ее иногда въ ходъ. Въ кухн ярко топилась плита, и въ окнахъ виднлись блыя фигуры поваровъ. Толстый человкъ въ гороховомъ сюртук чаще и чаще выбгалъ на дворъ и все посматривалъ на дорогу.

Катерина Андреевна смотрла на все и думала свои думы.

Точно во сн прошли цлыя сутки. Ее увезли. Богатый, избалованный и этимъ богатствомъ и лестью, и всею жизнью баринъ, не знающій границъ своихъ желаній, самовольно увезъ ее, и вотъ она въ его власти. Онъ ршился на поступокъ отчаянный, дерзкій, ршился на такой поступокъ, отвтственности за который онъ не избгнетъ, не смотря ни на богатство, ни на связи, не говоря уже о томъ, что мужъ похищенной жены явится грознымъ мстителемъ. Звачитъ, очень любитъ Катерину Андреевну Скосыревъ. Онъ страшно рискнулъ, ршившись на отчаянный поступокъ этотъ, а вдь онъ богатъ, передъ нимъ дорога, передъ нимъ жизнь, полная наслажденій, радостей, а такую жизнь есть основаніе поберечь. Да, значитъ, онъ очень любитъ. За него пошла бы первая красавица Москвы, богатая, родовитая; за нимъ ухаживали эту зиму маменьки первыхъ невстъ, а онъ взялъ, да и увезъ чужую жену, не спросивъ даже ея согласія. Онъ, говорятъ, все такъ, всю жизнь. Онъ и на войн не берегъ себя въ разгар счастливой молодости, и на многихъ дуэляхъ подставлялъ лобъ подъ пулю, шутя и играя; шутя онъ и убивалъ на дуэляхъ. Шутя онъ любилъ, шутя бросалъ, шутя легъ бы въ гробъ. Такого полюбить весело, хорошо особенно, если онъ любитъ, а ужь, конечно, любитъ.

Вотъ онъ прідетъ сейчасъ, войдетъ, конечно. Что ему сказать? Какъ его встртить?

Катерина Андреевна поежила плечиками, словно ей холодно стало, и улыбнулась.

Она сама любитъ его, очень любитъ, съ перваго раза произвелъ онъ на нее впечатлніе, но вдь она замужемъ. При мысл о муж Катерин Андреевн стало немножко грустно. Бдный онъ!... Что то онъ длаетъ теперь? Пріхалъ, узналъ страшную новость, да такъ, чай, брякнулся объ полъ. Ему и въ голову не придетъ, что жену увезли силой, онъ подумаетъ, что она убжала. Прислуга видла гусара Черемисова, и Лука Осиповичъ поскачетъ къ этому гусару, вызоветъ на дуэль, пожалуй, убьетъ и безъ всякой дуэли, — онъ человкъ добрый, душевный, но онъ вспыльчивъ, горячъ, ему удержу нтъ, когда онъ разсердится. Ну, а потомъ? Потомъ онъ узнаетъ правду и подетъ къ Скосыреву. Опять дуэль...

Катерина Андреевна вообразила картину этой дуэли, и вздрогнула, когда въ воображеніи ея Скосыревъ представился окровавленнымъ, убитымъ. Увы, мужа такимъ она но представляла и не жалла его?. . Очень ужь онъ „сръ“, какъ выражалась нсколько разъ Глафира въ интимныхъ бесдахъ съ барыней. Именно сръ, простъ очень. Тяжелая армейская служба, походы, казармы, стоянки по деревнямъ, недостатокъ средствъ наложили на него печать угрюмости, дикости, неуклюжести, а потомъ, когда службу въ кавалеріи пришлось бросить за недостаткомъ средствъ, пошла суровая трудовая жизнь въ деревн, работа чуть не наравн съ мужикомъ, скопидомство, лишенія, а для увеличенія средствъ къ жизни приходилось служить по выборамъ, для чего необходимо было ухаживать за дворянами-избирателями, за вліятельными людьми въ узд; это клало отпечатокъ нкотораго приниженія, раболпства, чуждаго природ Луки Осиповича, то есть приходилось ломать себя, а это, конечно, раздражало и портило характеръ. Веселаго въ жизни съ мужемъ Катерина Андреевна не находила, а пламенная любовь его только тяготила ее. Ей было жаль своей „загубленной“ жизни, а о томъ, что ея жизнь загублена, ей твердили и уздныя дамы, и франты, за нею ухаживающіе, и Глафира, особенно — Глафира. Такой ли жизни была она достойна по своей красот! Ей бы вотъ это имніе, этотъ вотъ домъ, тысячи душъ крестьянъ, блескъ, роскошь, наслажденія... Да, но она вдь не бросила мужа, ни разу не подавала даже повода быть недовольнымъ ею, ревновать ее, и если теперь она въ этомъ дом Павла Борисовича Скосырева, то не по своей вол. Что же ей длать? Кричать, бить стекла, звать на помощь? Изъ этого ровно ничего не выйдетъ, это будетъ только смшно. Ну, а если онъ войдетъ къ ней, что ему сказать? О, она встртитъ его ледянымъ холодомъ, она постоитъ за свою честь! Если онъ позволитъ какое нибудь насиліе, то она, какъ львица, будетъ защищать себя. Она задавитъ его, своею длинною косой, какъ это она читала въ какомъ то восточномъ роман. Тамъ красавица невольница такимъ образомъ задушила взявшаго ее въ плнъ пашу, любя какого то грузинскаго князя красавца. Въ роман съ плнницы содрали кожу и посл этой пытки убійцу паши зашили въ мшокъ и бросили въ море. Да, но вдь это гд то въ Турціи, а здсь кожу не сдерутъ и въ море не бросятъ. Пожалуй, нтъ надобности и косой душить: во-первыхъ, Павелъ Борисовичъ не скверный старый паша, а вовторыхъ, нтъ никакого грузинскаго князя, ради котораго можно было бы такъ отчаянно защищать свою честь...

— дутъ! — крикнула Глафира, вбгая въ комнату.

Катерина Андреевна вздрогнула и очнулась отъ своихъ думъ.

— Фу, какъ ты напугала меня, глупая! — проговорила она. — Кто детъ? Чего ты, какъ бшеная, вбжала и кричишь?

— Баринъ здшній дутъ!

Катерина Андреевна взглянула въ окно.

Шестерикъ вороныхъ лошадей съ двумя форрейторами маршъ-маршемъ мчалъ тяжелый закрытый возокъ. На козлахъ съ кучеромъ сидль саженный гайдукъ въ синей черкеск, въ папах съ краснымъ верхомъ. Тройка срыхъ лошадей, запряженная въ сани, едва поспвала сзади, везя Скворчика, Порфирія и двухъ егерей, встртившихъ барина на ближайшей станціи.

Возокъ описалъ полукругъ по широкому двору, мимо высыпавшей дворни, и остановился у параднаго крыльца, на нижней ступеньк котораго безъ шапокъ стояли управляющій, дворецкій и два лакея.

Гайдукъ на ходу спрыгнулъ съ козелъ и отворилъ дверцу возка. Въ дорогой собольей шуб, въ какой то ушастой шапк изъ коричневаго трипа вышелъ Павелъ Борисовичъ, далъ поцловать руку управителю, кивнувъ головой на поклоны дворни и направился въ комнаты.

— Непремнно сюда сейчасъ придутъ, — замтила Глафира.

— Ты думаешь? — спросила Катерина Андреевна.

— Непремнно войдутъ.

Катерина Андреевна подошла къ зеркалу, поправила прическу, кружевной воротничекъ и постаралась придать своему лицу выраженіе строгости. Это выраженіе ей не удалось, и она попробовала сдлать его только печальнымъ. О, наука владть лицомъ далась Катерин Андреевн, не даромъ въ ней текла польская кровь. Впрочемъ, наука эта дается женщинамъ всхъ націй, особенно когда он любятъ и хотятъ, чтобы ихъ любили.

— Подай мн мою накидку, свжо здсь, — приказала Катерина Андреевна, и Глафира подала барын ту самую накидку изъ синяго бархата на бличьемъ мху, опушенную горностаемъ, въ которой она приняла Черемисова и въ которой была увезена. Накидка эта очень шла къ ней, какъ вообще идетъ бархатъ и горностай къ блондинкамъ. Не успла еще Катерина Андреевна завязать на груди шелковые блые шнурки, которыми поддерживалась накидка, какъ въ комнату вошла Матрена. Поклонившись барын, она тономъ какой-нибудь плохой актрисы, изображающей придворную даму, проговорила:

— Господинъ мой, Павелъ Борисовичъ приказали спросить васъ, сударыня, могутъ ли они войти къ вамъ засвидтельствовать почтеніе?

Катерина Андреевна колебалась одну минуту и отвтила:

— Проси.

— Они при семъ извиняются, что войдутъ въ дорожномъ костюм.

— Проси.

Съ поклономъ той же „придворной дамы“ Матрена удалилась.

— Мн уйти, матушка барыня? — спросила Глафира.

— Оставайся тутъ.

Дверь отворилась, невидимыми руками, на об половинки, и вошелъ Павелъ Борисовичъ, одтый въ венгерку изъ сраго бархата со шнурами, въ рейтузы и высокіе сапоги, отороченные мхомъ. Сдлавъ два шага отъ двери, онъ низко поклонился Катерин Андреевн.

— Простите, что я, не умя преодолть желанія тотъ же часъ видть васъ, вхожу по дорожному, — проговорилъ онъ.

— Вы здсь въ своемъ дом и вольны длать, что вамъ угодно, — отвтила Катерина Андреевна, опустивъ глаза и нервно перебирая пальцами кисти блыхъ шнурковъ накидки. — Я вдь не гостья здсь...

Павелъ Борисовичъ взглянулъ на Глафиру.

— Катерина Андреевна, вы позволите поговорить съ вами t^ete-`a-t^ete?

Катерина Андреевна пожала однимъ плечикомъ.

— Зачмъ вы все это спрашиваете? Не вольны ли вы длать здсь все, что пожелаете? У плнницъ не спрашиваютъ, a повелваютъ ими.