Чтение онлайн

Лихотинъ прошелъ, между тмъ, въ горницы, гд ему готовили обильное и вкусное угощеніе, а Иванъ Анемподистовичъ похалъ къ той родственниц въ Рогожской, которая пріютила Машу. Одно уже появленіе встревожаннаго Ивана Анемподистовича заставило „екнутъ“ сердечко двушки, и она догадалась, что произошло нчто страшное. Блдная, но спокойная, выслушала она разсказъ родственника и съ безмолвною мольбой взглянула на святыя иконы въ переднемъ углу.

Докончивъ свой разсказъ, Иванъ Анемподистовичъ повалился въ ноги двушки.

— Маша, голубушка, спаси ты насъ, не дай намъ погибнуть съ Надюшей!

Маша бросилась поднимать его.

— Что вы, братецъ, что вы, Богъ съ вами! Встаньте, братецъ!

— Не встану, Маша! Великую службу ты должна сослужить мн и нтъ платы за ту службу твою! Не выдавай насъ, иди къ барину... Маша, я слдомъ за тобой же пойду къ нему, вымолю у него вольную, выплачу слезами горькими, а теб за твою услугу рабъ или слуга по гробъ моей жизни! Хорошаго жениха найду теб, приданое дамъ, какъ родной сестр своей, будущимъ дткамъ твоимъ вторымъ отцомъ буду!

Маша тяжело дышала, держась за грудь.

— Спасибо, братецъ, — проговорила она. — Встаньте. Пойду я къ барину, все перенесу... Не за посулы ваши я длаю это, а для Бога. Хорошо, братецъ, пострадать за ближняго, нтъ, сказываютъ, подвига большаго, ну, вотъ и попробую я, пойду, только далъ бы Богъ силы перенести муки, срамъ, а васъ не выдамъ... Везите меня, братецъ!

— Маша! — крикнулъ Латухинъ и упалъ головою къ ногамъ двушки, край одежды ея поцловалъ.

Онъ зналъ, что смиренная, богомольная, кроткая Маша оченъ любитъ его, зналъ, что она всегда готова на жертву, на самопожертвованіе, но онъ не думалъ, что она согласится и второй разъ идти къ Скосыреву, рисковать такъ страшно, чуть не жизнью, а, между тмъ, кроткая, нжная сиротка эта, слабая на видъ, пухленькая двушка готова была на какую угодно жертву и пошла бы за доброе дло на муки, на смерть „Бога для“. Это „Бога для“ сильно и крпко держится въ душ простого русскаго человка, а особенно — въ душ русской женщины. Нть тхъ страданій и мукъ, которыхъ побоялась бы слабая, нжная женщина, если дло идетъ о жертв для Бога или для любимаго человка. Въ суровое время, которое я описываю, жертвъ требовалось, конечно, гораздо больше и въ то время особенно сильно, особенно часто проявлялись примры полнаго, глубочайшаго самоотверженія. О нихъ никто и не зналъ, он безслдно пропадали, повидимому, но он служили для порабощеннаго народа яркими свточами и красили жизнь, поддерживали надежду, укрпляли вру въ Провидніе...

Тихо и покойно собралась Маша и похала съ Латухинымъ. Подивился на нее самъ Лихотинъ, когда увидалъ, что она безъ слезъ, безъ рыданій собралась къ барину, отъ котораго „за предерзостную продлку“ добра ждать было мудрено.

— На юность и красоту свою, должно быть, надется, — замтилъ приставъ. — Ни слезинки, ничего такого, а вдь не въ гости детъ.

Не на красоту надялась Маша, другая сила давала ей возможность быть покойной и твердой. Надя такъ и замерла у ней на груди, когда прощалась съ нею въ свтелк.

— Родная, милая, что длаешь то для насъ! — говорила двушка, цлуя плечи, руки Маши. — Сколько во мн то зла да себялюбія, что я соглашаюсь на твою послугу! Но скажи ты мн единое словечко, единое только, и я откажусь отъ твоей послуги, сама пойду, всю правду открою.

Маша этого „словечка“ не сказала. Насилу оттащили Надю отъ подруги и уложили въ постель, а Маша сбжала внизъ и тихо проговорила ожидавшему ее Лихотину.

— Я готова.

Желая показать свою исполнительность и подслужиться у „нужнаго человка“, Лихотинъ самъ повезъ Машу. Слдомъ за ними похалъ и Иванъ Анемподистовичъ, ршивъ во что бы то ни стало увидать барина.

Было часовъ девять вечера, когда лихой приставъ подкатилъ на пар съ отлетомъ къ подъзду Скосыровскаго дома.

— Доложи барину, — сказалъ онъ встртившему его лакею, — что приставъ Пятницкой части Аристархъ Венедиктовичъ Лихотинъ иривезъ сегодня найденную имъ бглую двку Надежду Грядину.

Лакей доложилъ и, вернувшись, попросилъ пристава въ кабинетъ. Расчесавъ бакенбарды, взбивъ хохолъ и молодцевато выпятивъ грудь, пошелъ Лихотинъ за лакеемъ, приказавъ Маш ждать въ лакейской.

Павелъ Борисовичъ, весь погруженный въ думы объ отчаянномъ порученіи своемъ, которое исполнялъ Черемисовъ, и съ минуты на минуту ожидающій встника, сидлъ въ кабинет, выкуривая трубку за трубкой и выпивая стаканъ за стаканомъ крпчайшаго пунша. При вид пристава онъ не всталъ съ кресла и лишь слегка наклонилъ голову. Принимая въ этомъ самомъ кабинет представителей высшей московской аристократіи, Павелъ Борисовичъ не считалъ нужнымъ чиниться съ приставомъ.

— Приставъ Лихотинъ, — отрекомендовался тотъ, шаркнувъ ботфортами и сгибая послушную спину. — Получивъ сообщеніе отъ мстнаго пристава о побг вашей крпостной двки, коя должна была находиться во ввренной мн части, въ дом купца Латухина, въ ту же минуту сдлалъ обыскъ у указаннаго Латухина и, не взирая на его, Латухина, запирательство и на то, что означенная двка была уже препровождена въ укромное мсто, нашелъ ее и привезъ къ вамъ.

— Очень вамъ благодаренъ, господинъ приставъ, — склоняя опять голову, проговорилъ Павелъ Борисовичъ. — Садитесь, пожалуйста. Человкъ, трубку господину офицеру! Я сообщу о вашей примрной распорядительности вашему начальству, которое, надюсь, дастъ моимъ словамъ значеніе и вы безъ награды не останетесь.

Лихотинъ поклонился.

— Не прикажете ли стаканъ пуншу? — спросилъ Павелъ Борисовичъ.

— Почту за честь.

— Пуншу! Гд же двка, которую вы нашли?

— Оставлена мною въ лакейской вашего дома.

— Сашка, позвать сюда бглянку да клюшницу Аксинью ко мн! Бгаютъ вотъ канальи, не цнятъ господскихъ заботъ о нихъ!

— Да-съ, случаи побговъ не рдки. Мы стараемся всми силами ловить; у меня, напримръ, въ части боле сутокъ ни одна каналья такая не проживетъ, непремнно сцапаю и къ помщику, а дабы не повадно было, второй разъ попадется — деру.

— И мою драли?

— Никакъ нтъ, уважаемый Павелъ Борисовичъ. Не было на сей предметъ вашего полномочія, но если угодно, я съ особымъ удовольствіемъ, хотя жительство ваше и не во ввренной мн части.

— Нтъ, спасибо, зачмъ же? У меня это домашнимъ образомъ длается и двушекъ своихъ я наказаніямъ чрезъ полицейскихъ солдатъ не срамлю, бабы этимъ завдуютъ.

— Весьма, сударь, похвально и симъ вы обнаруживаете отеческое попеченіе о своихъ рабахъ. У меня вотъ въ части дама одна живетъ, вдова полковница Пронова, такъ та ежедневно своихъ горничныхъ къ намъ посылаетъ, такъ ужь и знаемъ. Одинажды даже такой случай былъ: присылаетъ оная Пронова горничную позвать меня на именинную къ себ кулебяку, ну и входитъ квартальный и говоритъ, что отъ полковницы де Проновой двка пришла къ вашему высокоблагородію. Я пишу какую то бумагу. „Дать, говорю, двк двадцать пять лозановъ немедленно и отпустить, ибо знаю ужь привычки госпожи Проновой“...

Павелъ Борисовичъ захохоталъ.

— И всыпали?

— И всыпали-съ. Посл экзекуціи двка входитъ ко мн и говоритъ, что барыня ее послала не за симъ, а лишь звать на кулебяку. Посмялся и сказалъ посланной, что это-де зачтется на будущее время. Препотшный случай-съ!

— Да!

Лакей ввелъ Машу, слдомъ за которой шла клюшница Аксинья, вдающая господскіе ключи и состоящая въ качеств надзирательницы за женскою прислугой.

Маша остановилась въ дверяхъ.

— А, птичка пойманная! — обратился къ ней Павелъ Борисовичъ. — Невста купеческая! Много набгала? Ну, голубушка, теперь пеняй сама на себя. Я покапризничалъ бы немного, подержалъ бы тебя недльку, а потомъ и отдалъ бы тебя за купца за этого, а разъ ты бжала, осрамила меня, такъ не взыщи! Купца теб не видать, какъ ушей своихъ, а за побгъ я строго взыщу съ тебя, ибо ты меня осрамила и подала примръ дворн, которая побгами у меня не занимается. Прости я тебя, такъ побгутъ и другія. Врно, господинъ приставъ?

— Всеконечно-съ...

— Ну, вотъ. Подвела ты и другихъ подъ бду: управляющему я за тебя оплеухъ надавалъ, сторожа на конюшню водили, а теперь вотъ и тебя проучатъ.

Грозный приказъ готовъ былъ сорваться съ устъ помщика и Аксинья подошла уже къ Маш, но, взглянувъ на Машу, Павелъ Борисовичъ увидалъ, что эта двушка совсмъ не то, что прочія его горничныя и даже пвицы. Не только красота Маши остановила его, нтъ, а что то другое. Красотой не уступали и другія, а пвица и фаворитка барина Наташа была много лучше Маши, что не спасало ее отъ посщенія „мизиминчика“, который служилъ чмъ то врод застнка. Не красота Маши остановила Павла Борисовича. Съ такимъ выраженіемъ глазъ и всего лица онъ не видалъ еще крпостныхъ ни у себя, ни у другихъ. Что то возвышенное и благородное было въ лиц этой блдной двушки, и это спасло ее.