Чтение онлайн

— То-то! — усмхнулся Шушеринъ. — Садитесь ужъ, женихъ съ невстой, значитъ, такъ тому быть должно. Будете, Надежда Игнатьевна, купчихой, такъ насъ, маленькихъ людишекъ, не оставьте. Садитесь. Угощай, Лукерья Герасимовна, будущую невстку.

Латухинъ и Надя сли.

— Шушеринъ — тиранъ, Шушеринъ — кровопійца, — заговорилъ управитель, гордый ролью благодтеля, — Шушеринъ — палачъ, а вотъ Шушеринъ то и пригодился. Шушеринъ строгъ съ негодяями и негодяйками, кои барской вол ослушники, барскаго добра не рачители, Шушеринъ баловства, шалости, тунеядства не любитъ и за оныя каверзы шкуру спущаетъ, а къ хорошимъ Шушеринъ хорошъ. Вотъ хоша бы взять ваше дло — кто такъ поступитъ? Своей шкурой не дорожу! Положимъ, вознагражденіе получаю, а все же великую послугу вамъ длаю. Отпускаетъ баринъ Надежду за тысячу двсти рублей, а разв ей такая цна? Да показать ее сичасъ Отрыганьеву барину, который за красоту никакихъ денегъ не жалетъ и по всей округ у господъ помщиковъ хорошенькихъ двушекъ для своего театра скупилъ, разв онъ такую цну за нее дастъ? Пять тысячъ, какъ единую копечку выложитъ! Вотъ вы и понимайте Шушерина, и цните его!

Латухинъ могъ бы на это сказать, что Отрыганьевскія деньги цликомъ пошли бы въ барскій карманъ, а въ данномъ случа Шушерину шли три тысячи, не считая подарковъ и посуловъ, но только низко поклонился и поблагодарилъ Шушерина.

— Спасибо, что цнишь мою послугу и понимаешь ее, а вотъ Надежда Игнатьевна сіе считаетъ излишнимъ, — замтилъ Шушеринъ.

Старуха Латухина приказала Над поклониться „благодтелю“ и сказала:

— Робка она очень, Ефимъ Михайловичъ, не смла.

— Вс он робки, а вотъ какъ изъ вотчины бжать, такъ это ничего! Ну, да ладно, что было, то быльемъ поросло. Мн къ домамъ пора, я пойду, а вы Машу приготовьте, дней черезъ пять я долженъ буду ее барину показать.

Барину, Павлу Борисовичу Скосыреву, было не до этого. Павелъ Борисовичъ былъ влюбленъ.

Холостой, не смотря на свои сорокъ съ порядочнымъ хвостикомъ лтъ, Павелъ Борисовичъ любилъ женщинъ и имлъ у нихъ успхъ, какъ красивый рчистый, остроумный и лихой кавалеръ, какъ очень богатый, съ громадными связями помщикъ. Ему сватали невстъ съ двумя, тремя тысячами душъ приданаго, но онъ жениться не желалъ и заводилъ романы и интрижки на каждомъ шагу. Бывали у него эти романы и съ барышнями, и съ замужними; четыре раза стрлялся онъ съ оскорбленными мужьями, а одинъ старый маіоръ чуть не убилъ его палашомъ за дочку; десятками считалъ онъ свои побды надъ актрисами и пвицами, изъ-за любовной исторіи принужденъ былъ покинуть гвардію, гд пошелъ было очень ходко, а любовнымъ похожденіямъ съ крпостными двушками и городскими мщаночками не было и счету, но никогда еще такъ не любилъ Павелъ Борисовичъ, какъ теперь. На закат бурно и весело, пьяно и безумно проведенной молодости своей полюбилъ онъ пылко, страстно и безповоротно. Полюбилъ замужнюю женщину, супругу своего брата дворянина и помщика, Луки Осиповича Коровайцева, Катерину Андреевну. Пріхавъ во второй день Рождества на балъ къ предводителю, увидалъ Павелъ Борисовичъ Коровайцеву и ахнулъ. Въ темно-зеленомъ бархатномъ плать съ открытымъ воротомъ, съ пышными рукавами изъ розоваго атласа и съ уборомъ изъ розовыхъ же перьевъ на русой головк, чудная, стройная, граціозная, съ глазами, отъ которыхъ лучи шли, танцовала она съ какимъ то блестящимъ гвардейцемъ, затмвая всхъ красавицъ, а ихъ было великое множество на блестящемъ бал, на которомъ собралось лучшее общество Москвы, сливки ея, цвтъ и надежды.

— Кто такая? — спросилъ Скосыревъ у своего пріятеля, гусара Черемисова.

— Хороша? — засмялся тотъ, крутя усы.

— Чудо, братецъ, восторгъ! Кто такая?

— Катерина Андреевна Коровайцева, жена отставнаго ротмистра Луки Коровайцева, рузскаго помщика.

— Богатъ этотъ Коровайцевъ?

— Мелкопомстный. Усадьбишка гд то подъ Рузой, двадцать пять душъ мужиковъ, пашетъ землю и служитъ по выборамъ, кажись, судьей.

— Гд же онъ добылъ такое сокровище?

— Служилъ въ уланахъ онъ года три тому назадъ и стоялъ съ полкомъ гд то въ Польш, въ глухомъ городишк, такъ тамъ и женился. Дочь какого то дворянчика изъ обруслыхъ поляковъ, сирота.

— Красивъ этотъ Коровайцевъ?

— Да вотъ онъ сидитъ въ углу съ засдателемъ вашимъ.

Коровайцевъ былъ мужчина лтъ тридцати трехъ, рослый, широко-сложенный, съ умнымъ, но не красивым лицомъ, тронутымъ оспой. Военная выправка лихого улана въ немъ осталась, но усы, состоя на служб, онъ брилъ по тогдашнему правилу для всхъ статскихъ; волосы чесалъ ,,кокомъ“, носилъ высокій галстукъ; фракъ у него былъ потертъ и сидлъ на немъ мшковато: въ петлиц бллъ георгіевскій крестъ и висла бронзовая медаль на владимірской лент за отечественную войну.

— Медвдь какой то! — съ пренебреженіемъ замтилъ Скосыревъ.

— Да, не казистъ, но мужчина, сказываютъ, не глупый, лихой и на ногу себ наступить не позволитъ, ты это помни па всякій случай. Ха, ха, ха!

— Нашелъ кого пугать!

— Положимъ, тебя не напугаешь, но онъ можетъ быть тмъ камнемъ, на который нашла коса. Онъ, говорятъ, въ двадцати пяти шагахъ пулю за пулей въ туза лпитъ и въ Варшав ухлопалъ ужъ какого то пана за жену.

— А, чортъ съ нимъ!.. Ты съ нею то знакомъ?

— Знакомъ, сейчасъ вотъ вальсъ танцовалъ.

— Познакомь меня съ нею.

— Танцовать хочешь?

— Тряхну стариной, авось не хуже другихъ. Въ полку первымъ мазуристомъ считался.

Скосыревъ протанцовалъ съ Коровайцевой мазурку. Ухалъ онъ съ балу влюбленнымъ. Катерина Андреевна представила его мужу, и Скосыревъ получилъ приглашеніе бывать у нихъ въ дом, но не въ Москв, куда они пріхали на святки и остановились у родныхъ, а въ деревн. Гордый, надменный Павелъ Борисовичъ и не подумалъ бы хать къ какому то „мелкопомстному“ съ визитомъ, пожалуй и не отдалъ бы ему таковаго, если-бъ тотъ сдлалъ первый, но въ данномъ случа онъ похалъ къ Коровайцевымъ лишь только они покинули Москву, — за день до новаго года — провелъ у нихъ сутки и ухалъ съ гнетущею тоской, съ разбитымъ сердцемъ. Онъ видлъ, что Катерина Андреевна лишь мила съ нимъ, любезна, какъ радушная хозяйка, но что любитъ она мужа.

Любовь охватила Скосырева могучею волной, закружила, завертла, и онъ потерялъ, что называется, голову.

Пока уговаривали Машу, родственницу Латухина, взять на себя роль Надежды и представиться барину, пока Шушеринъ хлопоталъ о скорйшемъ окончаніи этого дла, Павелъ Борисовичъ весь былъ занятъ своею любовью къ Коровайцевой. Она не выходила у него изъ головы, грезилась ему во сн и на яву. Буйнымъ разгуломъ, виномъ хотлъ онъ затушить свою страсть, но эти средства оказались недйствительными, напротивъ: посл разгула, во время кутежа, воспаленный виномъ, возбужденный дикими пснями цыганъ, Павелъ Борисовичъ еще боле загорался неудержимою страстью и не зналъ, куда дваться отъ нея. Крпостныя красавицы, ласки которыхъ можно было купить, были противны теперь влюбленному помщику, онъ не глядлъ на нихъ, не пускалъ ихъ на глаза, а если он попадались, горе имъ было!

Онъ ночь кутилъ, а утромъ халъ въ Рузу къ Коровайцеву. Хлбосольный, гостепріимный Лука Осиповичъ охотно принималъ почетнаго гостя, и не ради того, что онъ былъ „почетный“, богатый н знатный, а ради того, что онъ былъ свой братъ, дворянинъ, старый кавалеристъ, лихой собутыльникъ. Скоро, впрочемъ, Лука Осиповичъ сдлался съ новымъ пріятелемъ сухъ и холоденъ. Онъ понялъ, что Павелъ Борисовичъ здитъ къ нему совсмъ не ради его чудныхъ наливокъ, „водянокъ“ и „запеканокъ“. Понялъ и нересталъ считать его другомъ, сразу перемнилъ фронтъ... Сперва Лука Осиповичъ замтилъ пламенные взоры влюбленнаго, которые тотъ бросалъ на Катерину Андреевну, потомъ прочелъ стихи въ ея альбом, написанные Скосыревымъ, а затмъ и сама Катерина Андреевна подтвердила догадку мужа. Вышло это такъ: Лука Осиповичъ посл отъзда Скосырева увидалъ на стол въ гостинной альбомъ жены, купленный въ то время, когда она была еще невстой и обыкновенно сохраняемый Катериной Андреевной въ ларчик.

— Скосыреву, что ли, показывала альбомъ свой, Катя? — спросилъ Лука Осиповичъ.

— Да.

— Что-жь, написалъ онъ теб какой-нибудь стишок?

— Да, написалъ, — неохотно отвчала Катерина Андреевна, взявъ альбомъ со стола и уходя съ нимъ.

— А ну, покажи. Я когда то самъ стишки писывалъ, поэтомъ въ полку считался. „Прощаніе съ конемъ“ написалъ, и вс офицеры у насъ наизусть знали эти стихи:

„Прощай, мой милый конь хорошій, —

Ты боленъ, бдный, вижу я!

Ты былъ мн краше всхъ, пригожій,

Теперь не носишть ужъ меня!

Ты „Милымъ“, конь мой, назывался,

И милымъ былъ ты для меня,

Но ахъ, съ тобою я разстался,

То льзя ли не жалть тебя?“

Да, писывалъ и я стихи, одни даже въ „Сверныхъ Цвтахъ“ были напечатаны. Покажи, покажи, любопытно посмотрть, какъ гвардейцы пишутъ, это не то, что нашъ братъ армеецъ, который только и свта то видлъ, что въ своемъ эскадрон да въ какомъ нибудь захолустномъ городишк.