Чтение онлайн

Во время летних каникул 1922 года Курчатов подготовился к сдаче и досрочно сдал зачет по теории вероятности. В начале следующего учебного семестра, самостоятельно изучив «Электродинамику» Абрагама и Феппля и «Теоретическую оптику» Друде, он подготовил и сделал доклад на тему «Электродинамика движущихся сред». Фактически это была его первая научная работа по физике. Незаурядные способности студента привлекли к нему внимание профессоров университета Н. С. Кошлякова и С. Н. Усатого.

Семен Николаевич Усатый, один из виднейших русских электротехников того времени, стал первым настоящим учителем Курчатова по физике. Он дал юноше возможность поработать в университетской физической лаборатории на должности препаратора, что принесло ему большую пользу в будущем. «Коллега» Курчатов готовил и проводил лекционные демонстрации по общему курсу физики, наблюдал за исправностью аппаратуры и ремонтировал ее, изготовлял новые приборы, выполнял всевозможные работы подобного рода, отвечавшие функциям ассистента. Однажды вместе с Синельниковым они, разработав методику задуманного опыта, «буквально сразили всех слушателей семинара, посвященного эффекту Зеемана, расщепив желтую линию гелия и продемонстрировав поляризацию ее компонентов». Это была их первая совместная самостоятельная работа. Так в стенах Крымского университета началось продолжавшееся до конца жизни Курчатова содружество двух талантливых юношей, ставших в недалеком будущем всемирно известными физиками-ядерщиками. Часто их научные пути пересекались и даже совпадали. В 1920–1950-х годах они совместно выполнили множество работ в области физики твердого тела и ядерной физики, о чем свидетельствуют более восьмидесяти писем Синельникова другу и сестре М. Д. Синельниковой, ставшей в 1927 году супругой Игоря Васильевича [31] .

Значительное влияние на Курчатова и Синельникова оказали в 1920-е годы лекции и учебники А. Ф. Иоффе, носившие новаторский характер. Поскольку физическое образование в то время было в значительной мере оторвано от требований жизни и физика рассматривалась только как общеобразовательный предмет, в учебниках крайне редко встречался материал о физических основах производства и техники. Иоффе не желал мириться с подобным состоянием преподавания физики. Курчатов детально знакомится с его лекциями и учебниками, которые С. Н. Усатый положил в основу преподавания. Так, вначале через труды замечательного педагога, произошло знакомство студента Курчатова с идеями выдающегося ученого — его будущего учителя. Они увлекли юношу и сыграли немалую роль в выборе им физики как основного дела жизни. Но пришел он к этому не сразу: в анкетах университетского периода на вопрос, в какой учебный вуз он еще желал бы поступить, он в разное время отвечал по-разному. В одной анкете назвал химико-технологический институт (механическое отделение), в другой — политехнический институт (металлургическое отделение). На вопрос: «Чем обусловливается Ваше желание поступить именно в это учебное заведение?» — двадцатилетний Курчатов ответил: «Стремлюсь отдать свои силы и знания на укрепление хозяйственной мощи молодой республики» [32] . В этом ответе ясно выражена его гражданская зрелость, но уверенности, чем он хотел бы профессионально заняться, пока не было.

Зима 1923 года запомнилась студентам безработицей, жизнью впроголодь: 400 граммов хлеба и перловый суп с хамсой составляли рацион питания студента. Родители и брат нуждались в помощи. Поэтому, учась, Игорь постоянно работает: нарядчиком в гараже, воспитателем в детском доме, сторожем в кинотеатре, рабочим на железной дороге, охраняет фруктовые сады. Времени и молодых сил хватало на многое. «Все много работали, упорно учились, веселились, влюблялись и легко переносили трудности жизни», — вспоминал студенческую пору крымской жизни друг Курчатова Владимир Луценко.

В студенческие годы сложилась компания верных друзей: Игорь Курчатов, Кирилл Синельников, Владимир Луценко, Борис Ляхницкий, Иван и Азочка (Анна) Поройковы отправлялись слушать лекции по медицине, литературе, политике, в театр, изучали по самоучителю иностранные языки. Их дружба, родившаяся в университете, с годами окрепла, превратившись в привязанность на всю жизнь. Друзья заметили одаренность Игоря. Как отличительные черты его натуры они отмечали «непостижимое трудолюбие, упорство, жизнелюбие и настойчивость». Присущую Игорю жизнерадостность считали его жизненной философией. «С ее помощью он поддерживал бодрость в себе и в окружающих», — вспоминала Анна Поройкова. В письмах бакинского периода друзьям встретилось, например, такое его выражение: «Не жизнь, а жестянка, без дна и покрышки, проржавленная и с дырочкой». Светлый ум, унаследованные от родителей чувство юмора и оптимизм всегда помогали Курчатову преодолевать трудности. «Неужели, Ивка (Иван Поройков. — Р. К.), перевелись на Руси богатыри от науки?» — вспоминала А. В. Поройкова его выражение из письма другу в 1924 году. Поразительно, но в зрелые годы Игорь Васильевич действительно походил на былинного богатыря.

Зимой 1923 года Курчатов призывает друзей досрочно закончить университет и первым сдает экзамены за третий курс, затем — за четвертый. Исполнять задуманное немедленно, воодушевляя и увлекая за собой товарищей, стало стилем его работы на всю жизнь. Досрочно сдав экзамены, Игорь выполняет и успешно защищает дипломную работу по теории гравитационного элемента [33] . Так, четырехлетний курс университета он прошел за три года и в сентябре 1923-го, получив «Временное выпускное свидетельство» № 23 со справкой о сдаче предметов, отправился в Петроград [34] , чтобы учиться строить корабли. Это был неожиданный шаг — ведь прежде он хотел стать инженером. Когда-то, двенадцатилетним подростком впервые увидев море в Крыму, Игорь полюбил его не меньше, чем свой родной Урал. Мимо проходили гиганты корабли. Строить их — вот настоящее счастье жизни! Решено — он будет кораблестроителем! Так, с солнечного юга он решил отправиться в далекий и незнакомый северный Петроград, в Политехнический институт, учиться на кораблестроителя. Через четыре года в качестве доцента он станет читать там курс по физике диэлектриков.

Город, в котором Игорь Курчатов провел юные годы, хранит о нем память в названии улицы в старой части Симферополя. Из центра она ведет к зданиям, которые в период его учебы были главной учебной базой Таврического университета (в настоящее время это дома 10–12 по улице Студенческой). На здании главного корпуса университета установлена мемориальная доска с барельефами выдающихся выпускников вуза — трижды Героев Социалистического Труда И. В. Курчатова и К. И. Щелкина. В центре Симферополя на памятной доске среди имен 56 знаменитых горожан вписано имя Курчатова.

Воспоминания и письма друзей и родных Игоря Васильевича, написанные уже в 1960-е годы, рисуют картины его юности. Вот как описывал учебу в Крымском университете лучший друг Курчатова в то время Кирилл Дмитриевич Синельников [35] :

«Впервые я встретился с Игорем Васильевичем в начале декабря 1920 г., когда был зачислен студентом Крымского университета им. Фрунзе (г. Симферополь). Занятия шли полным ходом, семестр кончался, и для вновь поступивших в середине или в конце семестра была создана добавочная группа, в которую я, однако, не вошел, так как, начав слушать лекции по анализу, аналит. геометрии и химии, убедился, что я без особого труда успею нагнать пропущенное. Вначале нас, студентов 1-го курса физматотделения, было очень много, думаю, не меньше 60–70 человек, но чем ближе приближалось время экзаменов (январь 1921 г.), тем более редела аудитория. Учебников практически не было, курс анализа читался близко к курсу 2-го курса (тогда еще не переведенного на русский), и мы всецело пользовались конспектами лекций.

На первых же лекциях я познакомился с „коллегой“ Курчатовым (тогда еще это слово было очень распространено и так называли мы не только друг друга, но так нас называли и профессора, может быть и с некоторой иронией) — совсем молодым пареньком, в холщовых брюках и такой же толстовке, подвязанной красным шнуром с кистями. Игорь помог мне своими конспектами, которые вел очень аккуратно. В сентябре 1920 г. экзамены у нас прошли очень успешно, правда, в то время не ставилось „отлично“, „хор.“ или „уд.“, но по дружескому тону наших профессоров было видно, что дела у нас идут неплохо. „Отсев“ был громаден — на 2-й семестр нас ходило на лекции всего человек 20, а к весне это число еще уменьшилось примерно вдвое, но эти оставшиеся прошли через всю учебу в Университете. Это было удивительное время. Посещение лекций было необязательным, учебников не было, да если бы они и были, лекции, которые нам читались, сильно отличались от тех курсов, которые находились в университетской библиотеке. <…>

Самым удивительным являлась дружеская атмосфера между профессорами и нами, студентами. Может быть, благодаря малочисленности студентов (как я уже говорил, к концу 1-го семестра нас осталось человек десять: Игорь, я, Луценко, Поройков, Ризниченко, Ляхницкий, Правдюк и трое других, фамилии которых я запамятовал) профессора прекрасно знали нас уже к концу 1-го года. Каких-либо официальных „консультаций“ не полагалось, но нас часто приглашали провести вечер и выпить чашку чая с сахарином профессора Байков (ректор), М. Л. Франк и другие.

Дружба, которая установилась у меня с Игорем с первого месяца занятий в Университете, сохранилась на долгие последующие годы. В Игоре подкупали его жизнерадостность, кипучая энергия, стремление к знанию. Нас объединила с 1-го курса любовь к физике. Уже в январе 1921 г. мы были свои люди в скромной физической лаборатории. Выяснилось, что я знаю достаточно прилично токарное и слесарное дело и разбираюсь в электротехнике, и в конце января я был назначен механиком, а затем препаратором физической лаборатории. Игорь получил должность препаратора летом 1921 г., это давало нам добавочно 150 г хлеба, к скудному студенческому пайку в 200 г, и явилось подспорьем, которое помогло нам преодолеть эти материально тяжелые годы.

Лекции у нас кончались к двум часам и, наскоро пообедав в бесплатной студенческой столовой (неизменный суп из перловки — „шрапнели“ с 2–3 малюсенькими рыбками, „хамсой“), направлялись [в лабораторию], и там начиналась наша практическая учеба — подготовка лекционных демонстраций, изготовление приборов для студенческого практикума и т. д. Засиживались часов до 11–12 ночи, а затем в нетопленых холодных комнатах, где жили, при свете коптилок, надо было расшифровывать конспекты лекций.

После отъезда Я. И. Френкеля в Петербург кафедра физики опустела. Лекции продолжал читать преподаватель средней школы т. Вагин, удивительно душевный и хороший человек, но который не мог нам дать многого. Все же он порекомендовал мне и Игорю начать прорабатывать Электродинамику и Теоретическую оптику, которая была в библиотеке на немецком языке, что, конечно, сильно затрудняло нас, знавших немецкий только по гимназическому курсу. Первым настоящим учителем по физике явился приехавший из Севастополя профессор Семен Николаевич Усатый, которому было уже около 50 лет. Это был один из виднейших русских электротехников, но электротехник, знавший и любивший ее основу — физику. Будучи близким другом А. Ф. Иоффе, он имел его конспекты лекций по молекулярной физике и термодинамике. Для меня с Игорем его приезд означал колоссально много. До него мы имели весьма смутные представления о современном состоянии науки. В Университете не было ни одной книжки по теории атома Бора, мы ничего не знали о ядре. Довольно обширная иностранная журнальная литература кончалась 1913 г. С первого же месяца пребывания профессора Усатого в Университете мы начали проводить семинары. Я помню ту необычайную, поистине творческую радость, когда мне и Игорю к семинару, посвященному эффекту Зеемана, удалось экспериментально продемонстрировать расщепление желтой линии гелия и поляризацию компонент. Эта демонстрация явилась полной неожиданностью для всей кафедры, т. к. мы совершенно случайно, роясь в шкафах физического музея, обнаружили стеклянную пластину в коробочке фирмы Хильгер. Я сразу вспомнил, что подобную пластину я видел в немецком курсе оптики, и обнаружил, что мы располагаем первоклассной пластиной Люммер Герца, с помощью которой, трубки Плюккера и небольшого электромагнита удалось отчетливо наблюдать и расщепления».