Чтение онлайн

8. Недуг есть требование к телу быть не тем, что оно есть. Никчемность тела — гарантия немыслимости его болезни. А в твоем требовании к нему быть большим, нежели ничто, и заключается концепция недуга. Ибо это есть требование к Богу быть меньше, нежели всё, что Он есть. Но что же станется с тобою, ведь жертва эта спрашивается с тебя? Ибо Ему объявлено, что Его часть отныне Ему не принадлежит. Он должен пожертвовать твоим я, и Его жертвою ты вроде бы увеличиваешься, а Он умаляется, потеряв тебя. Потерянное Им становится твоим богом, предотвращая для тебя возможность стать Его частью.

9. Тело, коему велено быть богом, подвергнется атакам, ибо его никчемность не распознана. Поэтому и предстает оно могущественным само по себе. Как нечто, оно воспринимается активным и чувствительным, способным сделать тебя узником, держать в своем плену. Но оно может и не оправдать твоих надежд. И ты его возненавидишь за его малость, не замечая, что его несостоятельность не в том, что оно менее ему положенного, а в твоей неспособности разобраться: тело — ничто. Однако в его ничтожности — твое спасенье, от коего ты бежишь.

10. Как "нечто", телу предложено быть Божьим недругом, замещающим Его Сущность малостью и ограниченностью, и отчаянием. Это утрату Бога ты празднуешь, увидев в теле предмет любви иль ненависти. Ибо если Он есть Сумма всего, то всё, что вне Его — не существует, а Его целокупность и есть небытие чего угодно вне Его. Спаситель твой не мертв, и он не обитает в том, что было выстроено как храм смерти. Он обитает в Боге, и только это и делает его твоим спасителем. Никчемность его тела тебя освобождает от болезни и от смерти. То, что принадлежит тебе, не может быть ни больше и не меньше принадлежащего ему.

1. Не осуждай же своего спасителя за то, что он себя считает телом. Ибо за гранью его снов лежит его реальность. Но ему нужно постичь, что он — спаситель, прежде чем вспомнить, кто он такой. И должен он спасти желающего спастись. От твоего спасения зависит его счастье. Ибо кто есть спаситель, если не тот, кто дает спасение? И так он постигает: чтобы дарить спасение, оно должно принадлежать ему. Покуда он спасения не даст, он не узнает, что оно — его, ибо отдачей подтверждается наличие. Это не ясно только тем, кто думает, будто их силой умалился Бог. Ибо кто мог бы, не имея, отдавать и кто способен, отдавая, утратить то, что при отдаче возрастает?

2. Ты думаешь, что наш Отец Себя утратил, когда творил тебя? Что Он стал слабым, разделив Свою Любовь? Что твое совершенство сделало Его неполноценным? Или же ты, напротив, — доказательство и полноты Его, и совершенства? Так не лишай Его свидетеля в том сне, который Сын Его предпочитает своей реальности. Он должен стать спасителем от сна, который сам же создал, дабы освободиться от него. Он должен не видеть другого телом, себя воспринимать единым с ним и без стены, которую построил мир, чтобы разъединять живые существа, не знающие что они живут.

3. Но даже в сне о смерти и телах есть один истинный мотив; не большее чем искра пространство света, сотворенного во тьме, где Бог сияет и поныне. Тебе не пробудить себя. Однако ты можешь себе позволить пробудиться. Увидеть то, что за пределом братских снов. И полностью простить ему его иллюзии, чтобы он стал твоим спасителем от снов. Увидев его сияющим в пространстве света, где пребывает Бог посреди тьмы, ты Самого Всевышнего узришь в том месте, где ныне — тело брата. Под этим светом исчезает тело, как уступает свету густая тень. У тьмы нет выбора — остаться или нет. Явление света означает ее уход. Тогда–то ты увидишь брата в сиянии славы и поймешь, что же в действительности заполняет брешь казалось, вас так долго разделявшую. В том месте свидетель Божий наметил мягкий, добрый путь к Божьему Сыну. Прощенному тобой дается сила простить тебе твои иллюзии. Твоим даром свободы она дана тебе.

4. Так приготовь же место для любви, которую не сотворил, но в состоянии продолжить. Здесь, на земле, под этим понимается прощение брата ради освобождения собственного разума от тьмы. Когда же свет к нему придет через твое прощение, он не забудет своего спасителя и не оставит без спасения и его. Ибо в твоем лице он видел свет, который пожелал хранить подле себя, идя сквозь тьму к вечному Свету.

5. Как же ты свят, если из гущи снов отчаяния и бедствий Сын Божий может вызволить тебя! Смотри, как он стремительно выходит из застилавшей его тяжелой тени, сияя благодарностью и любовью. Таков, каков он есть, но не один. И равно как его Отец не потерял ни части его в твоем сотворении, свет в нем сияет ярче, поскольку ты подарил ему свой свет, спасая его от тьмы. И ныне свет в тебе должен быть так же ярок, как и в нем. Это и есть искра, которая сияет внутри сна, чтобы ты брату помог проснуться и был уверен: бодрствующий его взгляд покоится на тебе. И в его радостном спасении ты спасен.

1. Веришь ли ты, что истиною могут оказаться некие иллюзии? Иллюзии суть сны, поскольку в них нет правды. Равное отсутствие истины в них становится фундаментом для чуда, а это значит: ты осознаёшь, что сны суть сны и что спасение зависит вовсе не от снов, а только от пробуждения. Можно ли пробудиться от одних снов и сохранить другие? Выбор не в том, какие сны оставить, какие — нет, а в том желаешь ли ты жить во сне или же от него воспрять? Вот почему чудо не выбирает снов, чтобы их обойти своим благодеянием. Нельзя очнуться от одних и сохранить другие сны, ибо ты либо бодрствуешь, либо спишь. А сновидения присущи только одному из этих состояний.

2. Сны, что на первый взгляд приятны, задерживают тебя в той же мере, что и сны, в которых страх очевиден. Ведь каждый сон, независимо от формы, побуждаем страхом. Страх видится внутри или снаружи, а иногда — снаружи и внутри. Способен он рядиться в ласкающие глаз личины. Но без него не существует снов, ведь страх — та ткань, из коей скроен всякий сон. Форма снов может изменяться, само же сновидение нельзя создать ни из чего другого. Чудо было бы вероломно, позволив тебе остаться в страхе лишь оттого, что страха ты не распознал. Тогда ты не желал бы пробуждения, к коему чудо готовит путь.

3. Можно сказать, что в простейшей форме атака есть ответ на нереализованную функцию, какою ты понимаешь ее. В тебе или в другом — неважно; где эта функция воспринята, там она подвергнется атаке. Депрессия или нападение должны быть темой любого сна, ибо сны сотканы из страха. Тонкая маска радости или наслаждения, в которую способны рядиться сны — убогая завеса для глыбы страха в их сердцевине. И именно ее воспринимает чудо, а не личины, в которые рядится страх.

4. Не оттого ли ты приходишь в ярость, что кто–то не исполнил функции, тобой предписанной ему? Не станет ли и это "поводом", оправдывающим твою атаку? Сны, что, по–твоему, тебе приятны, — это такие сны, в которых все функции, распределенные тобою, осуществились; все нужды, приписанные самому себе, удовлетворены. Осуществились ли, остались ли желанными, неважно. Сама идея их существования рождает страх. Снов не желают более или менее. Они — либо желанны, либо нет. Каждый сон представляет некую функцию, тобой определенную, некую цель, которую какое–то событие, тело или предмет должны представлять и для тебя осуществлять. Если так происходит, сон кажется приятным. Если же нет, печален сон. При этом и неудача, и успех вовсе не суть его, а тонкая личина.

5. Каким бы счастьем преисполнились твои сны, когда каждому лику в них ты не приписывал бы "надлежащей" роли! Никто не терпит неудач за исключением твоей концепции кого–то, а кроме этого нет никакого иного вероломства. Страху не стать остовом снов, навеянных Святым Духом, возможно даже их форма не изменится, зато меняется их суть, поскольку за личиной теперь стоит совсем другое. Любое восприятие определяется своею целью в том смысле, что оно всегда предстанет тем, для чего создано. Тень — образ, нападавший на тебя, становится тебе братом и предлагает шанс помощи, если такою станет функция твоего сна. Так оборачиваются радостью скорбные сны.