Чтение онлайн

Мы называем такое эйфорией, кайфом, только, возможно, на самом деле мы имеем в виду восторг от наконец-то полученного позволения выпустить свои тайные «я» и от открытия – наши возлюбленные вовсе не пришли в ужас от того, какие мы, а предпочли ответить одним лишь поощрением и одобрением.

Стыд и привычка таиться во всем, что касается секса, появились у Рабиха, когда ему было двенадцать лет. До того были, конечно же, несколько случаев мелкой лжи и маленьких грешков: он украл монетки из отцовского кошелька; он просто притворялся, что ему нравится тетя Оттили, и как-то днем в ее душной, стесненной квартирке возле идущей в гору Корниш дороги он списал все домашнее задание по алгебре у своего блистательного одноклассника Мигеля. Но ни один из этих проступков не вызвал у него чувства изначального отвращения к себе.

Для своей матери он всегда был ласковым, вдумчивым мальчиком, которого она называла уменьшительным прозвищем Мышонок. Мышонок любил обниматься с ней под большим кашемировым покрывалом в гостиной, любил, когда ему гладили челку, убирая волосы с гладкого лба. Потом настал учебный год, когда Мышонок ни с того ни с сего только и мог думать, что о компании учившихся в их школе девочек на пару лет его старше – ростом футов в пять, а то и шесть [13] , изъясняющиеся на испанском, они с заговорщицким видом ходили вместе на переменках, хором хихикая, будто укутываясь в жестокое, самонадеянное и манящее облако. По выходным он каждые несколько часов шмыгал дома в маленькую голубую туалетную комнатку и рисовал себе сцены, какие самому хотелось снова забыть в миг, когда он кончал. Пропасть пролегла между тем, кем он должен был быть для своей семьи, и тем, каким он был внутри. Болезненнее всего разрыв сказывался на отношениях с матерью. Усугубило его состояние и то, что начало его созревания почти в точности совпало с тем, когда у нее диагностировали рак. Глубоко в подсознании, в каком-то темном уголке, не подверженном логике, он боялся, что его приобщение к сексу помогло убить мать. В том возрасте и у Кирстен тоже все было не так прямо и совсем не просто, как сейчас. И для нее тоже представления о том, что значит быть хорошим человеком, носили гнетущий характер. В четырнадцать лет ей нравилось выгуливать собаку, по собственному почину помогать старым людям по дому, учить гораздо больше заданного на дом по географии про реки, но в то же время в одиночестве у себя в спальне лежать на полу с задранной юбкой, разглядывая себя в зеркале, и представлять, будто она устраивает представление для старшеклассника из школы. Во многом, как и Рабиху, ей хотелось испытывать такое, что, по-видимому, никак не вязалось с преобладающими, социально предписываемыми представлениями о нормальном. Эти давние истории о самопознании сблизили их и сделали начало отношений таким насыщающим. Между собой им больше незачем было прибегать к уверткам и хитростям. Хотя у них у обоих в прошлом было по нескольку связей, они находят друг друга крайне прогрессивными и заслуживающими доверия. Спальня Кирстен становится штаб-квартирой ночных исследований, во время которых они наконец-то в состоянии обнажить (без страха подвергнуться осуждению) много странного и невероятного, к чему подталкивало их влечение.

Подробные сведения о том, что нас возбуждает, могут показаться странными и нелогичными, однако при ближайшем рассмотрении видно, что они имеют отголоски черт, которые мы жаждем получать в других областях жизни: понимание, симпатию, доверие, единение, щедрость и доброту. За многими влечениями стоят символические разъяснения некоторых страхов, мучительных аллюзий в нашей острой необходимости в дружбе и понимании.

С их первого раза проходит три недели. Рабих запускает пальцы в волосы Кирстен. Она дает понять движением головы и легким вздохом, что ей хотелось, чтобы он продолжал и, возможно, жестче. Она хочет, чтобы ее любовник намотал ее волосы на кулак и притянул к себе, она хочет немного боли. Для Рабиха это опасное развитие событий. В него заложено уважение к женщине, вера в равенство полов, убежденность, что никто в отношениях не должен преобладать над другим. Но прямо сейчас его возлюбленную, по-видимому, мало интересует равенство, да и обычные правила гендерного равновесия тоже не очень-то заботят. Зато интересуют ее и некоторые сомнительные слова. Кирстен предлагает ему обходиться с нею так, будто она ему безразлична, и оба в восторге от этого именно потому, что это противоположно правде. Такие эпитеты, как «ублюдок», «сучка» и «дрянь», становятся их тайными словечками, скрепляющими их преданность и доверие друг к другу. В принуждении в постели (обычно возникает такая угроза) больше нет риска, можно рассчитывать силу, безопасно доставляя удовольствие любовнику. Неистовство Рабиха не выходит из-под контроля, даже когда Кирстен дает ему полную власть, покорность позволяет ей ощутить свою стойкость. Детьми они оба зачастую мерились силами со своими друзьями. Удары могли сходить за забаву. Кирстен крепко колошматила своих кузенов диванными подушками, а Рабих боролся со своими приятелями на траве плавательного клуба. Во взрослой жизни, впрочем, насилие любого вида запрещено: ни одному взрослому никак не полагается использовать силу против кого-то другого. И все же в рамках игр этой парочки возникало какое-то странное удовольствие получить (неслабый) тумак, самому или самой слегка вдарить или чтоб тебе вдарили. Они смогли быть грубыми и назойливыми, они могли дойти до грани дикарства. Внутри защитного круга своей любви ни она, ни он не ощущали никакой опасности оказаться избитым или обиженным. Кирстен – женщина суровая и властная. На работе она управляет целым отделом, зарабатывает больше, чем ее любовник, она уверена в себе, она – лидер. С младых ногтей она понимала, что должна сама о себе заботиться. Однако в постели с Рабихом она теперь обнаружила, что ей нравится брать на себя другую роль, для нее это форма побега от изнуряющей ответственности повседневной жизни. Право любовника говорить, что ей в точности делать, позволяет снять с нее ответственность и освободить от выбора. Раньше такое было ей не по душе, но только потому, что большинству лезущих в боссы парней доверять нельзя: не было в них заметно, как видно в Рабихе, истинного добра и полной ненасильственности от природы (она игриво зовет его Султан Хан). К независимости она стремилась интуитивно, потому что не было рядом ни одного оттоманского властителя, который был бы достаточно сильным, чтобы заслужить ее слабость. Рабиху, со своей стороны, всю взрослую жизнь приходилось держать собственное стремление сделаться боссом в жесткой узде, и все же в глубине души он имел представление о более суровой стороне своего нрава. Внутри себя он знал, что для других лучше всего и чего они по праву заслуживают. В реальном мире он может быть лишенным власти мелким служащим провинциального бюро дизайна городской среды, в котором сильно подавлено желание выражать то, что он на самом деле думает, но в постели с Кирстен он способен ощутить позыв отбросить в сторону привычную для себя сдержанность и добиться абсолютного послушания – в точности как Сулейман Великолепный [14] , который, видимо, добивался того же у себя в гареме во дворце из мрамора и нефрита на берегах Босфора.

Игры в подчинение и доминирование, сценарии в обход всех правил, фетишистский интерес к определенным словам или частям тела – все дает возможность хорошенько разобраться в желаниях, которые не просто странные, бессмысленные и чуточку безумные. На них строятся краткие утопические интерлюдии, в которых мы можем (наедине с редким и настоящим другом) безопасно отрешиться от своих обычных средств защиты, разделяя и удовлетворяя свое стремление к предельной близости и обоюдному приятию. Именно это является подлинной, коренящейся в психологии причиной того, почему нас так возбуждают такие игры.

Они летят на выходные в Амстердам и на половине перелета, над Северным морем, сбегбют в туалет. Мысль позволить себе заняться этим в общественном месте ужасно их взволновала. Эта мысль разбудила в них внезапную, более рискованную, но потрясающую общую сексуальную сторону, которую они не должны показывать на людях. У них чувство, словно своими несдерживаемыми и пылкими поступками они бросают вызов ответственности, анонимности и сдержанности. Удовольствие острее оттого, что лишь тонкая дверца кабинки отделяет их от присутствия двухсот сорока ничего не подозревающих пассажиров. В туалете тесно, но Кирстен удается расстегнуть ширинку Рабиха и взять у него в рот. В прошлом она чаще всего отказывалась проделывать это с другими мужчинами, зато с ним этот акт становится фактом постоянного и убедительного развития отношений. Принять самый грязный, самый интимный, греховный орган своего любовника в самую открытую, самую достойную часть своего тела – значит символически освободить обоих от карающей дихотомии между нечистым и чистым, плохим и хорошим – во время полета сквозь леденящие слои атмосферы навстречу Схевенингену [15] , на скорости четыреста километров в час, соединяя свои прежде разделенные и стыдливые «я».

После Рождества, их первого совместного праздника, они возвращаются в дом матери Кирстен в Ивернессе. Миссис Маклелланд относится к Рабиху с материнским добросердечием (новые носки, книга о шотландских птицах, горячая грелка в его односпальную кровать) и, хотя это искусно скрывается, с постоянным любопытством. Ее расспросы у кухонной раковины после еды или на прогулке вокруг развалин собора Св. Эндрю вроде бы обыденны, но у Рабиха нет никаких иллюзий. Его расспрашивают. Она хочет понять: какая у него семья, какие увлечения, как пришла к концу его работа в Лондоне и каковы его обязанности в Эдинбурге. Его оценивают со всей тщательностью, возможной в век, когда родительские запреты непозволительны и когда настоятельно внушается, что отношения лучше всего складываются без вмешательства сторонних судей (ведь романтические союзы должны волновать только возлюбленных, исключая тех, кто, возможно – не так уж много лет назад, – каждый вечер купал одного из парочки в ванне, а по выходным возил в колясочке в Бугхт-парк бросать хлебушек голубям). То, что у миссис Маклелланд нет права голоса, не означает, что у нее нет вопросов. Ее интересует, не окажется ли Рабих бабником или транжирой, тряпкой или пьяницей, занудой или одним из тех, кто споры разрешает кулаками. Интересуется она потому, что лучше других знает: ни один человек не способен разрушить нас так, как тот, за кем мы замужем. В последний день приезда за обедом миссис Маклелланд сетует о том, как ей жалко, что после побега отца Кирстен не спела больше ни единой ноты, хотя у нее был чрезвычайно многообещающий голос и место в дискантовой группе хора. И это не просто рассказы о внешкольных занятиях дочери, так она в иносказательной форме (насколько позволяют правила) просит Рабиха не губить Кирстен жизнь. В канун Нового года влюбленные возвращаются на поезде в Эдинбург: четырехчасовая поездка через Нагорье со стареющим дизелем в упряжке. Кирстен, ветеран таких путешествий, догадалась захватить с собой одеяло, в которое они заворачиваются в пустом последнем вагоне. С далеких ферм поезд, должно быть, кажется светящейся линией не больше многоножки, ползущей по оконному стеклу черноты. Кирстен кажется озабоченной. «Нет, совсем ничего», – отвечает она на его вопрос, однако едва выговаривает это, как слеза наворачивается на глаза, за ней еще быстрее скатывается вторая и третья. «Все равно, это и вправду ничего», – стоит она на своем. Как же глупо она себя ведет! Вот дурочка! Она и не собиралась ставить любимого в неловкое положение: такое всем мужчинам ненавистно, у нее и намерения нет брать подобное в привычку. Важнее всего то, что к нему это не имеет никакого отношения. Это из-за мамы. Она плачет, потому что впервые в ее взрослой жизни чувствует себя по-настоящему счастливой – и это то самое женское счастье, какое ее собственная мать, с которой у них почти полное взаимопонимание, испытывала так редко. Миссис Маклелланд беспокоится, не доставил бы Рабих ее дочери печали – Кирстен плачет, чувствуя себя виновной в том счастье, какое помог обрести ее возлюбленный. Он крепко прижимает ее к себе. Сидят молча. Они знают друг друга уже немного больше шести месяцев. У него не было намерения заговаривать об этом сейчас. Однако, проехав деревню Килликранки, сразу после того, как наведался кондуктор, Рабих обращает лицо к Кирстен и спрашивает безо всяких преамбул, выйдет ли она за него замуж, добавляя, что не обязательно прямо сразу, а как только она сочтет это своевременным, и вовсе не обязательно при этом поднимать шум, вполне достаточно крохотной церемонии: они, ее мама и несколько друзей, – но, конечно же, можно и побольше, если ей этого захочется, главное, что он любит ее без оговорок и хочет (больше всего, чего ему хотелось прежде) быть с нею, пока он жив. Кирстен отворачивается и на какое-то время погружается в полное молчание. Такие моменты – не ее конек, признается она, не то чтоб они происходили часто или по правде вообще когда-либо происходили. И у нее нет заготовленной речи, его слова прозвучали громом среди ясного неба. Насколько это событие отличается от того, что обычно случается с нею. Насколько глубоки его доброта, безумие и мужество, чтобы завести речь о чем-то подобном сейчас. И помимо своего цинизма и твердого убеждения, что ее такие вещи не трогают, она не видела никаких других причин (раз уж он понял, чего хочет, и распознал, какое чудовище она), почему бы и не сказать от всего сердца с безмерным страхом и признательностью: да, да, да.

Это говорит о неопределенности в брачном вопросе, он может быть расценен как неромантичный и даже заставляет просить помолвленных объяснить, что конкретно заставило их принять узы. К тому же нам всегда интересно спросить, где и как было сделано предложение.

Не будет неуважительным по отношению к Рабиху предположение, что он на самом деле не знает, почему попросил любимую выйти за него, не знает в том смысле, что не располагает рационально обоснованной системой мотивов, которой может поделиться с сомневающимся или горячо интересующимся. Но вместо рационального у него – обилие чувств. Чувство, что никогда не позволит ей уйти, – ведь у нее широкий открытый лоб и верхняя губка так чуть-чуть нависает над нижней. Чувство, что он любит Кирстен за ее крадущуюся легкость, умение заставать врасплох, за ее находчивость, эти черты вдохновляют ласково ее называть крыска и кротик (к тому же ее необычная внешность заставляет его чувствовать себя умным, раз уж он находит ее привлекательной). Чувство, что ему нужно жениться на ней, потому что ее лицо становится таким прилежно сосредоточенным, когда она печет пирог из трески со шпинатом, потому что она так мила, когда застегивает свое коротенькое пальто с капюшоном, потому что она выказывает столько тонкого ума, когда копается в душах знакомых. По сути, нет ни одной серьезной мысли, доказывающей необходимость брака. Он никогда не читал книг про этот общественный институт, в последние десяток лет ни разу не провел больше десяти минут с малышом, никогда цинично не выпытывал секреты у какой-либо супружеской пары, тем более не вел сколько-нибудь глубоких разговоров с разведенными и не смог бы объяснить, отчего большинство браков распались, если не считать общий идиотизм и отсутствие воображения у людей, состоявших в этих браках.

На протяжении большей части писаной истории люди сочетались браком по логически объясняемым причинам: ее надел земли примыкал к его, у его семьи был процветающий зерновой бизнес, ее отец состоял в городском магистрате или был мировым судьей, имелся замок, который нужно было содержать, или обе родительские четы придерживались единого понимания какого-либо текста из Священного Писания. И из таких-то осмысленных браков и проистекали одиночество, насилие, измены, побои, жестокосердие и истошные вопли, слышные через двери детской комнаты.

Брак по расчету вовсе не был, с любой искренней точки зрения, осмысленным: часто он бывал целесообразным, деляческим, снобистским, носил характер эксплуатации и насилия. Вот почему пришедший ему на смену брак по велению сердца по большей части не нуждается в самоотчете. Имеет значение то, что двум людям отчаянно хочется, чтобы это произошло, их притягивает друг к другу всепобеждающий инстинкт, и сердцем своим они знают, что этот инстинкт не обманывает. У современного века, по всей видимости, хватает «причин», этих катализаторов беды, этих бухгалтерских требований. По сути, чем более опрометчивым кажется брак (возможно, прошло всего шесть недель, как они познакомились; у кого-то из них, а то и у обоих людей, состоящих в паре, нет работы, или оба едва-едва вышли из подросткового возраста), тем надежнее ему на самом деле, возможно, суждено стать, поскольку явная «бесшабашность» воспринимается как некий противовес всем ошибкам и трагедиям, гарантированным так называемыми разумными союзами былых времен. Авторитет инстинкта – это наследие коллективной болезненной реакции отторжения многовекового бессмысленного здравого смысла.

Он предлагает ей выйти за него, поскольку чувствует, что жениться – чрезвычайно опасно: если брак потерпит неудачу, то это погубит их жизни. Те голоса, которые намекают, что брак больше не необходимость, куда спокойнее просто совместно существовать – правы с точки зрения практической, допускает Рабих, но они упускают эмоциональную сторону, привлекательность опасности, обретение опыта, способного (всего при нескольких крутых поворотах сюжетной линии) привести к взаимному уничтожению. По мнению Рабиха, сама его готовность оставаться свободным будет разрушена во имя любви в качестве свидетельства его преданности. В практическом плане женитьба «не нужна», а значит, сама идея приобретает большую эмоциональную привлекательность. Возможно, для некоторых быть женатым – значит быть осторожным, консервативным и боязливым, стать же женатым – это совсем иное, более опрометчивая, а потому и более привлекательная романтическая авантюра. Брак для Рабиха как наивысшая точка на отчаянном пути к полной близости. Предложение руки и сердца – это дикое искушение закрыть глаза и прыгнуть с отвесного утеса, желая и веря, что твоя избранница окажется внизу и подхватит тебя.

Он делает предложение, потому что хочет сохранить, «заморозить» чувство, какое он и Кирстен испытывают друг к другу. Он надеется с помощью бракосочетания навсегда сохранить чувство эйфории. Вновь и вновь всплывает в памяти дрожь одного воспоминания, которую он хочет удержать. Клуб на крыше дома на Джордж-стрит. Субботний вечер. Они на танцевальной площадке, купающейся в быстрых сполохах пурпурного и желтого света, басовитый хип-хоп чередуется с зажигательными хорами стадионных гимнов. На ней кроссовки, черные бархатные шорты и черный шифоновый топ. Ему хочется слизнуть пот с ее висков и кружиться, держа ее на руках. Музыка и общение между танцующими обещает непременное прекращение всех страданий и разрушение барьеров. Они выходят на террасу, освещенную только рядом свечей, расставленных вдоль перил. Ночь ясная, и Вселенная снизошла познакомиться с ними. Кирстен указывает на Андромеду. Самолет кренится в вираже над эдинбургским замком, затем выпрямляется для захода на посадку в аэропорту. В тот момент он вне всякого сомнения, чувствует: вот она, женщина, рядом с которой он, хочет состариться. Есть у того эпизода, конечно же, довольно много аспектов, «заморозить» или сберечь которые брак ему не позволит: прозрачный простор огромной, наполненной звездами ночи; щедрое жизнелюбие дионисийского клуба; отсутствие ответственности; ожидавшее их праздное воскресенье (они проспят до полудня); ее оживленный настрой и его чувство признательности. Рабих не женится на чувстве, а следовательно, и не скрепит его клятвой навек. Он женится на живом существе, с кем – по очень особому, счастливому и скоротечному стечению обстоятельств – судьба даровала ему разделить чувство. Предложение, с одной стороны, говорит о том, к чему он бежит, но еще и, наверное, ничуть не меньше о том, от чего убегает. За несколько месяцев до знакомства с Кирстен он ужинал с семейной парой – старые друзья по университету в Саламанке. Они славно посидели, обменялись новостями. Когда все трое выходили из ресторана на Виктория-стрит, Марта поправила воротник на верблюжьем пальто Хуана и тщательно укутала ему шею бордово-красным шарфом, жест до того естественной и нежной заботы, что неожиданно Рабих ощутил (словно удар в живот) абсолютное одиночество, равнодушие мира к его существованию и судьбе. Холостая жизнь сделалась, понял он тогда, невыносимой. Он досыта наелся прогулками домой после бесцельных вечеринок в своем обществе, безмолвные воскресенья, сыт по горло отпусками, проведенными среди изнуренных пар, чьи дети лишали их всяких сил для разговора. Осознавал, что он не занимает особого места ни в чьем сердце. Он любит Кирстен глубоко, но почти так же сильно ненавидит мысли о возможности остаться одиноким.