Чтение онлайн

Однажды субботним утром, несколько недель спустя после переезда в новую квартиру, Рабих с Кирстен едут в ИКЕА на окраине города, чтобы купить кое-какие рюмки и стаканы. Полки со стеклом тянутся на два ряда, являя многообразие форм и стилей. На прошлых выходных в новом магазине на Куин-стрит они быстро нашли лампу, от которой оба пришли в восторг: с деревянным основанием и фарфоровым абажуром. Сейчас все будет легко. Вскоре после того, как Кирстен оказалась в закоулках отдела домашней посуды, она решила, что надо купить набор в «сказочном» стиле: маленькие сужающиеся книзу стаканчики с двумя пятнышками (переливающимися синим и пурпурным) по бокам, а потом сразу домой. Одно из качеств, какое больше всего ее муж обожает в ней, это ее решительность. Однако Рабиху быстро становится очевидным: если что и стоит покупать, так только более крупные стаканы, неукрашенные, с прямыми стенками, в стиле «божественная простота», которые действительно сочетаются с кухонным столом.

Романтика – это философия интуитивного согласия. Когда есть подлинная любовь, нет необходимости натужно выражать что-либо в речи или письменно. Когда двое подходят друг другу, просто существует – наконец-то! – чудесное взаимное чувство, что оба они видят мир в точности одинаково.

– На самом деле тебе понравятся эти. Вот увидишь, как только мы приедем домой, распакуем и поставим рядом с тарелками. Они просто… красивее, – говорит Кирстен, которая умеет быть твердой, когда нужно. Простые стаканы вызывают у нее ассоциации со школьными столовыми и тюрьмами.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, только не могу не думать, что эти будут выглядеть чище и свежее, – отвечает Рабих, которого раздражает все вычурное.

– Ну, мы же не можем стоять тут и целый день спорить, – урезонивает его Кирстен, натягивая рукава джемпера на пальцы.

– Определенно нет, – соглашается Рабих.

– Так давай попросту сойдемся на «сказочных», и дело с концом, – ворчит Кирстен.

– Похоже, продолжать спорить безумие, но я искренне считаю, что, если поддамся, нас ждет катастрофа.

– Ну, тут дело такое, я права, нутром чую.

– Аналогично, – парирует Рабих.

Оба в равной степени понимают: было бы пустой тратой времени стоять у полок в ИКЕА и ссориться по поводу такой мелочи, как выбор стаканов (когда жизнь так коротка и ее подлинные проявления так значительны), все более раздражаясь и вызывая растущий интерес у других покупателей, они продолжают стоять у полок магазина и долго спорят о стаканах. После двадцати минут препирательств с взаимными обвинениями друг друга в глупости они оставляют надежды на покупку и направляются к парковке. По пути к авто Кирстен бросает на ходу, что намерена весь остаток дней пить из собственной пригоршни. На всем обратном пути домой они, не разговаривая, смотрят прямо перед собой, молчание в машине лишь изредка нарушается щелканьем приборных указателей. Добби, путешествующий с ними, сидит обескураженный на заднем сиденье. Они серьезные люди. Кирстен в настоящее время работает над проектом под названием «Методы материально-технического снабжения предприятий сферы услуг городских районов», с которой в следующем месяце отправится в Данди для презентации перед аудиторией местных государственных служащих. Рабих меж тем уже автор тезисов о «Тектонике пространства в работах Кристофера Александера» [18] . И все же между ними возникает поразительное количество недоразумений. К примеру, какая температура идеальна для спальни? Кирстен убеждена, что ей необходимо много свежего воздуха, чтоб на следующий день голова была ясной и сил хватало. Для нее пусть лучше в комнате будет холодновато (если что, она лишний джемпер наденет или пижаму утепленную), чем душно. Окно должно всегда оставаться открытым. Однако детство Рабих провел в Бейруте, где зимы были суровыми и к злым порывам ветра относились очень серьезно (даже во время войны в его семье заботились об отсутствии сквозняков). Он чувствует себя безопасно, уютно и вообще роскошно, когда ставни опущены, шторы плотно задернуты и оконные стекла изнутри запотели. Или что сказать еще об одном пункте разногласий: за сколько следует выходить вместе из дома поужинать в ресторане (по особому поводу)? Кирстен считает: лучше все делать заранее. Например, заказано на восемь, до «Оригано» примерно три мили, обычно добираться совсем недолго, но… что, если будет пробка на круговой развязке, как было в прошлый раз (когда они отправились повидаться с Джеймсом и Майри)?.. В любом случае ничего страшного, если они приедут чуть пораньше. Можно будет выпить в соседнем баре или даже прогуляться в парке: времени до назначенного срока будет полно. Так что лучше заказать такси и отправиться в ресторан в семь. А Рабих считает: заказано на восемь, значит, мы можем приехать в ресторан в восемь пятнадцать или восемь двадцать. У меня на работе пять длинных электронных писем, с которыми надо разобраться, и мне не до веселья, если голова работой забита. К тому времени дороги все равно будут свободны, а такси всегда приезжают рано. Машину надо заказывать на восемь. Или вот еще: какой стратегии лучше всего придерживаться, рассказывая что-то на вполне шикарном приеме в Музее Шотландии, куда их пригласил клиент, на которого Рабиху нужно произвести впечатление? Рабих уверен, что тут действуют три правила: во-первых, определиться на месте; затем познакомить основных участников и обозначить их проблемы, прежде чем кратко и откровенно высказаться самому (после чего вежливость требует уступить очередь кому-либо другому – в идеале руководителю компании, который терпеливо ждет в сторонке). Кирстен, напротив, придерживается мнения, что привлекательнее начинать рассказ откуда-то с середины, а потом возвращаться к началу. Таким образом, по ее ощущению, аудитория полнее улавливает причины поступков действующих лиц. Детали придают местный колорит. Не каждый хочет бросаться вскачь сломя голову. А потом, если первый рассказ, по-видимому, воспринят хорошо, почему бы не протащить второй? Если бы их слушателей (стоящих рядом со стендом гигантского стегозавра, чьи кости были найдены в карьере около Глазго в конце девятнадцатого века) попросили высказать свое мнение, те, наверное, не выразили бы особых возражений против обоих подходов и подтвердили: оба могли бы отлично сработать. Зато сами Кирстен и Рабих, раздраженно возобновившие спор по пути к фойе, различия воспринимают куда более критически и придают им более личный характер. Думают каждый про себя: как они могут понимать что-либо – мир, самих себя, своего партнера, – если они всегда на разных полюсах, всегда такие упертые? Однако что и в самом деле добавляет огня, так это новая мысль, возникающая всякий раз, когда скачет напряжение: как можно выносить это всю жизнь?

Мы допускаем сложности в различных областях, касающихся жизни: международной торговле, иммиграции, онкологии, а потому готовимся к появлению разногласий и терпеливо ждем разрешения… Но вот дело доходит до отношений – и мы склонны положиться на презумпцию свободы, которая, в свою очередь, разжигает в нас стойкое отвращение к затяжным переговорам. Нам привычно думать, что странно в самом деле посвящать два дня саммиту по уходу за ванной комнатой, и уж само собой абсурдно нанимать профессионального посредника, чтобы помочь нам определить время, когда следует выйти из дома на званый ужин.

«Я женился на сумасшедшей», – думает он, испытывая одновременно страх и жалость к себе, пока их такси на скорости мчится по пустынным окраинным улицам. Его супруга (не менее обеспокоенная) сидит, забившись в угол подальше от него, насколько только позволяет заднее сиденье такси. В воображении Рабиха нет места для такого вида супружеского раздора, в какой он в настоящее время оказался втянут. Он теоретически подготовлен к несогласию, диалогу и компромиссу, но не к такому идиотизму. Никогда он не читал и не слышал о таких бурных перепалках по столь пустяковому поводу. Мысль, что Кирстен будет капризничать и отстраняться от него, возможно, до второго блюда, лишь добавляла волнения. Он глянул на невозмутимого шофера: афганец, судя по пластиковому флажку на приборной панели. Что должен он подумать о такой перебранке между двумя людьми, не знающими ни бедности, ни племенного геноцида, с какими ему приходится сражаться? Рабих, в его собственных глазах, человек очень добрый, которому, к сожалению, не доставало испытания для доказательства своей доброты. Ему было бы намного легче отдать кровь раненому ребенку в Бадахшане [19] или принести воду семейству в Кандагаре [20] , чем, склонившись, шепнуть «прости» своей жене.

У каждого свое видение гармонии. Разом будут выставлены дураками те, кто слишком обращает внимание на хруст, с каким возлюбленный ест хлопья, или на то, сколько времени после даты выхода в свет нужно хранить журналы. Нетрудно обидеть человека, привыкшего складывать тарелки в определенном порядке или точно знающего, насколько быстро надо возвращать сливочное масло в холодильник после завтрака. Когда трения, будящие в нас дьявола, лишены лоска, мы оказываемся в милости у тех, кто вполне мог бы назвать наши заботы мелочными и странными. И тут мы можем вовсе сорваться и усомниться в том, что наши недовольства вообще стоит спокойно разъяснять нашим раздраженным собеседникам.

В действительности в браке Рабиха и Кирстен перепалки из-за «ничего» редки. Мелочи – это на самом деле большие проблемы, которым в свое время не уделили необходимого внимания. Ежедневные споры супругов – это болтающиеся нити, которые держатся на основательных различиях в их личностях.

Изучай Рабих повнимательнее свои желания и разочарования, он мог бы (в том, что касается температуры воздуха) объяснить, укрывшись пуховым одеялом: «Когда ты говоришь, что хочешь окно оставить открытым посреди зимы, это пугает и огорчает меня – скорее эмоционально, нежели физически. Мне так кажется, что речь идет о будущем, в котором будет растоптано все, что мне дорого. Это напоминает мне о своего рода садистском стоицизме и неунывающей отваге в тебе, от чего я, как правило, бегу. На каком-то подсознательном уровне я испытываю боязнь, что на самом деле тебе хочется вовсе не свежего воздуха, а выпихнуть меня в это окно, как ты умеешь, – очаровательно, но грубо, чувственно, пугающе». И будь Кирстен подобным образом внимательна в анализе своей позиции по поводу пунктуальности, она могла бы обратиться с собственной трогательной речью к Рабиху (и шоферу-афганцу) по пути в ресторан: «Моя настойчивость в том, чтобы выходить раньше из дома, это просто проявление страха. В хаотичном мире, полном неожиданностей, этот способ помогает мне прогнать тревогу и ощущение невыразимого ужаса. Мне необходимо быть на месте вовремя точно так же, как некоторым необходима власть, чтобы чувствовать себя в безопасности. Может быть, в этом мало смысла, но мне это важно еще и по той причине, что все детство я прожила в ожидании отца, который так и не вернулся. И это мой единственный, пусть и слегка безумный, способ оставаться в своем уме». Если бы их потребности были выражены словесно и каждый из супругов осознал бы источник страхов другого, могли быть найдены компромиссы. Рабих бы согласился отправиться в «Оригано» вскоре после шести тридцати, а Кристен могла бы установить кондиционер в спальне.

Результат отсутствия терпения в обсуждениях – гнев, вызванный мы уже и не помним чем. Есть ворчун, который желает, чтоб это было сделано сейчас же, и кого нельзя беспокоить просьбами объяснить почему. И есть ворчунья, которая больше не намерена разъяснять, что ее упорство имеет обоснованное объяснение или, напротив, иррациональное и, возможно, даже связано с простительными изъянами характера.

Обе стороны лишь ждут и надеются, что недоразумения (такие надоедливые для обоих) попросту прекратятся сами собой.

Так уж случается, что в разгар очередного разлада из-за окна и температуры в спальне подруга Кирстен, Ханна, звонит из Польши, где живет со своим супругом, и спрашивает, как «оно» (под чем она имеет в виду брак, уже годовалый) идет. Муж Кирстен надел пальто и шерстяную шапку, чтобы до предела обозначить силу своего возражения против требований жены свежего воздуха, он сидит, съежившись от детской жалости к себе, в углу комнаты, укутавшись еще и в пуховое одеяло. Только что Кирстен назвала его (и не в первый раз) надутой бабой. «Просто отлично, – отвечает подруге Кирстен. Как ни современна открытость в отношениях, все ж стыдно признаться, что ты – несмотря на такое обилие возможностей подумать и попробовать – поддалась порыву и вышла не за того. – Я тут с Рабихом, проводим тихий вечерок дома, зачитываемся». В действительности ни в сознании Рабиха, ни у Кирстен нет полной ясности того, как обстоят между ними дела в данное время. Их жизнь состоит из постоянной смены настроений. За одни только выходные они могут смениться от фобии до обожания, от желания до скуки, от безразличия до экстаза, от раздражения до нежности. Остановить этот круговорот в какой-то момент, чтобы поделиться с третьей стороной, – это риск сдаться и потом всю жизнь прибегать к таким признаниям сгоряча, которые чаще всего лишь минутная импульсивная реакция. Но в нужных ушах удрученные воспоминания всегда преобладают над счастливыми. До тех пор пока Кирстен с Рабихом уверены, что свидетелей их противоборств не существует, они свободны от обязанности решать, насколько хорошо или насколько плохо идут меж ними дела.

Нормальные сложные отношения остаются темой, которой странным образом и напрасно пренебрегают. Крайности – вот что раз за разом оказывается в свете софитов: всецело счастливые браки или убийственные катастрофы, – а потому трудно понять, что нам делать с такими явлениями, как гнев, полуночные угрозы развода, угрюмое молчание, захлопнутые двери и ежедневные случаи безрассудства и жестокости (и насколько одиноко мы должны их ощущать).

В идеале искусство должно давать ответы, которые не дают люди. Возможно, это даже одна из основных задач литературы: рассказывать нам о том, о чем чопорное общество молчит. Насущными следует считать те книги, которые удивляют – как это автор смог так много узнать о нашей жизни.