Чтение онлайн

Это же курам на смех. Поглядите на него — ходит, задаётся, чуть не нагишом. Что на нём надето, смотреть тошно. Тоже мне дитя природы. Да всего несколько недель назад он ни за что на свете не показался бы в шортах. Его больное место — ноги.

Да, да. И всегда так было, сколько я его знаю. На них в самом деле нельзя без смеха глядеть. А стоит мне хотя бы улыбнуться, когда он о них заводит разговор, как он сразу лезет в бутылку. Смешно, правда? Кому нужны его дурацкие старые ноги? Но что меня больше всего возмущает, так это его речь. Не выношу богохульств, а у него через каждое слово брань. Не к лицу это настоящему мужчине, верно? Можно без этого обойтись. Я умею выражать свои мысли без грязных слов, не то что этот безнравственный тип. Вот он лежит на правой койке, на нашем спальном мешке. Лежит, потом обливается. Как подумаю, что мне предстоит вернуться и лечь с ним рядом… А как он всю ночь ворочается, хоть кого из себя выведет, совсем мне спать не даёт. Встанешь после такой жуткой ночи — и вид страшный и на душе отвратительно. Честное слово. Разве это справедливо? И это ещё не всё. Он видит сны, если хотите знать. Не те приятные, милые сны, которые нам обычно снились. Нет, они его не удовлетворяют. Ему подавай что поострее и в красках. Порой до того себя взвинтит, что даже я просыпаюсь. И что ему ни говори, всё без толку. Он меня не слушает. Ну что за радость от такого спутника? Я вам ещё не всё рассказал. Ведь он просто грязная скотина. Последнее время его сны принимают нехороший оттенок. Уж вы поверьте. Ему меня не провести. Этот тип со своим загорелым телом, оно его доведёт. Вы догадываетесь, что я подразумеваю. Вот именно, он видит эротические сны. Поначалу это его тревожило. Теперь они ему, похоже, доставляют удовольствие, а я тревожься за него.

Что бы я ему ни сказал, он только смеётся.

Я сказал, что уйду от него. Прямо в глаза сказал, всё выложил. Что же вы думаете, он хохотал до слёз. Вон он, лежит на койке и соображает, что пора встать и проветриться.

Пойду к нему. Он ведь без меня шагу шагнуть не может».

Ночь была чудесная, ветер отошёл на один румб и совсем ослаб. Мы скользили легко, как пушинка, без строго определённого курса, просто в западном направлении. И можно ли порицать Майка, если я и сам-то с трудом заставлял себя выполнять самое необходимое. Иной раз даже пошевельнуться не можешь, словно выскочила какая-то важная шестерёнка. Потом вроде станет на место, и я опять оживаю.

В два часа ночи я поймал сигнал точного времени, переданный Уай-эн-и-уай.

В пять тридцать — ещё один бодрящий восход, предвестник очередного знойного дня.

Ветер мало-помалу сместился к юго-востоку, не позволяя держать второй вынесенный кливер, поэтому я поднял грот в помощь генуэзскому стакселю. Мы шли галфвинд, курсом вест, насколько Майк вообще был способен держать точный курс. На палубе было так жарко, что мне ничего не оставалось, кроме как положиться на него. Утром, наполняя чайник из дежурной канистры, я обнаружил, что за предыдущие сутки израсходовал три четверти галлона пресной воды, намного больше обычной нормы, причём всё ушло только на питьё. Кроме того, я ведь выпил полпинты пива и съел суп за обедом, это означало, что всего я потребил около галлона жидкости.

— Из чего следует, приятель…

Что надо держаться там, где нет солнца.

Только каюта полностью отвечала этому требованию, а чтобы в каюте можно было находиться, надо было раздраить передний люк. Нехитрое дело? Если бы. Моё сознание утратило способность здраво рассуждать. Спорю сам с собой: открывать этот люк, значит, задавать себе лишнюю работу. Я уверен, хоть кол на голове теши, что нам предстоит шторм.

Где предел человеческой тупости?

Всё утро люк оставался задраенным.

Когда солнце достигло зенита, в каюте, даже несмотря на тент, стало невыносимо. Масло начало сочиться из жиронепроницаемой упаковки. Питьевая вода стала уже не тёплой, а горячей. Пот катил с меня градом, увлажняя спальный мешок, на котором я лежал. Язык и губы изнывали от жажды. Наконец, я через силу направился к люку, держа в руке нож.

Где предел нашей глупости?

Я верил, что стоит мне перерезать концы, как погода испортится. Постучал по барометру — устойчиво. Вернулся к грот-люку, чтобы ещё раз оценить погоду. Солнце светило с почти безоблачного неба. Ветер слабый. Море спокойное, только лёгкая зыбь катила с юго-запада.

Рискнуть?

Просто кивнуть головой — и то понадобилось усилие воли.

Я спустился вниз. Прополз к переднему люку, занёс над линем острое лезвие.

Как будто я собрался перерезать глотку любимому ягнёнку. Столько витков намотал, трудился, если распутывать, не меньше часа уйдёт.

— Ну? Не могу.

— Не валяй дурака, режь! Режь ты.

— Давай сюда этот проклятый нож.

Не успел я опомниться, как концы были разрезаны, гак, крепящий крышку к комингсу, отцеплен. Распахиваю крышку, голова и плечи следуют за ней; весь в поту, наполовину высовываюсь из люка. И не верю своим глазам: погода не изменилась.

Я вылез на палубу, прошёл в кокпит и сел, наслаждаясь душевным равновесием. И недоумевая, что это со мной было, что за наваждение? Поразительно, даже невероятно, но ведь было, никуда не денешься, даже немножко жутко.

Ветер продолжал спадать, и духота стала ещё более гнетущей. Я чувствовал себя совершенно обессиленным. Тело липкое, перепутанные волосы приклеилась к черепу. Проверил запасы воды. Истрачено больше половины галлона. Чёрт бы побрал меня и мою расточительность. Теперь нечего и помышлять о том, чтобы помыться вечером. Почти тысяча миль до суши, ветра всё равно что нет, давление высокое и устойчивое. И всего пятнадцать галлонов воды.

— А плавание может продлиться ещё не одну неделю.

Как ни хотелось мне помыться, я понимал, что тратить воду на эту затею было бы безрассудством, и решительно отказался от неё. Когда начало смеркаться, в небе на юге как будто появилось тёмное пятнышко, чуть заметное, однако для меня весьма многообещающее. Шкваловая туча. Ветер — то, что от него осталось, — всё ещё цеплялся за ост, но эта туча шла с юга своим ходом, подчиняя себе ночь. Ветер продолжал спадать, и наступило безветрие. Но это не был полный штиль. Тёмное пятно стало гасить звёзды над южным горизонтом, потом изогнулось над яхтой. С левого борта донеслось лёгкое прохладное веяние. Вынесенные паруса обстенило. Я вышел на палубу и убрал генуэзский стаксель. Заодно ослабил предохранитель гика, после чего прошёл на корму и выбрал грота-шкот. Теперь пусть налетает, если хочет.

Шквал подкрался тихонько, прячась в ночи, будто кошка. Вот опять дохнул с левого борта. И ещё, на этот раз посильнее. Уже и над нами звёзды закрыло низкими чёрными тучами. Весь южный горизонт исчез, только с правого борта ночной небосвод ещё был чист. Новый порыв накренил яхту. Я привел её к ветру и подключил Майка, после чего спустился вниз, вылез из плавок и отыскал кусок мыла. И вернулся на палубу, ждать шквала. Он надвигался стремительно. Я слышал его, не столько ветер — он был не очень сильный, — сколько завесу дождя, которая, шипя, наступала на яхту. Казалось бы, прохладный ветер должен был меня подготовить, тем не менее ливень, когда он хлынул на палубу, буквально застиг меня врасплох. Он был ледяной. Я фыркал и ловил воздух. Яхта неслась сквозь ревущий туннель воды, а я стоял в кокпите и пытался намылить тело и голову. Мыло выскользнуло из рук, и я не сразу его нашёл. Слань была мокрая, того и гляди упадёшь. Наконец, намылившись, я опустил свои скользкие ягодицы на банку, задыхаясь от проливного дождя. Это был настоящий потоп. И ветер ему помогал, налетал на меня из мрака и хлестал тысячами жалящих капель. Трудно терпеть, но зато какой заряд бодрости! Я встал и повернулся лицом к ветру. Он больно стегал меня. Я сложил ладони чашечкой перед лбом и стал поливать волосы, смывая с них мыло и соль. Шквал начал стихать, и я постарался хорошенько отмыться, прежде чем он ушёл на север. Наконец-то тело чистое, но меня била дрожь. Живей вниз, где ждёт последнее сухое, жёсткое полотенце. Как чудесно растереться! И волосы чистые, можно вытереть насухо. Теперь разжечь примус. Чашку горячего чая, галеты с маслом и мёдом, чуточку бренди в чай. Осмотреться, проверить горизонт. На юге, в пяти милях — судно. Можно нырять в спальный мешок. Ощущение чистоты, тепла и ясности мысли. На душе покой, нервное напряжение спадает. Закрыть глаза. Ветра нет. Грот оставлен, но шкоты выбраны натуго. Не забыть утром…

Сон — глубокий, бодрящий, без сновидений. Не мешает подшить углы сметанной на живую нитку души, износившейся от трения о несчётные дни и бесконечные ночи. Задача упрощается изменившейся перспективой.

До Бермудских островов всего восемьсот пятнадцать миль, на лаге — две тысячи пятьсот сорок четыре. Дистанция подходит к концу, наступает второе дыхание.

Атмосферное давление по-прежнему было высокое, даже поднялось за ночь, и теперь барометр показывал тысячу сорок восемь миллибар. Уж больно он щедрый на миллибары, но день ясный. Неровный зюйд-ост вынуждает то и дело поправлять паруса и автоматического рулевого. Ход хороший. Мимо проплывают большие комья водорослей. Приходится время от времени очищать вертушку лага. Стало прохладнее теперь, когда ветер на носовом курсовом угле и освежает нас с яхтой. Опять меня застает врасплох внезапное появление летучих рыб, которые вспархивают над удивлённым океаном, словно стая скворцов над тихим лесом. Одна залетела на палубу, вероятно, когда я был в каюте. Я нашел её слева от рубки уже мёртвую — жертву капризного случая. Совсем маленькая, от силы три дюйма в длину, ссохшаяся от солнечных лучей. Невероятно огромные глаза для такой крошки. Крылья, словно у стрекозы, — прозрачные, хрупкие, с прожилками. Трагический трупик. Не успел я предать его морю, как его тотчас схватил самый быстрый участник нашего конвоя, лишь вода булькнула, когда её всколыхнул жёлтый хвост. Миг, и будто не было рыбки.

И ещё одна небольшая трагедия. Я потерял жёлтое пластмассовое ведро.

Душа болит так, словно я потерял друга, тем более что сам во всём виноват. А кто же ещё? Наклонился через борт, чтобы зачерпнуть ярко-синей воды, которая неузнаваемо изменяется, попав в жёлтый сосуд. Едва край погрузился в море, как ведро налилось свинцовой тяжестью и вырвалось у меня из руки, прежде чем я успел сжать пальцы. Вон оно, у самой поверхности, поднялось вверх вместе с волной, перед тем как начать мрачное путешествие на дно океана, на глубину трёх тысяч саженей.